Живая (Rev.dr. Sergey)
«Если где кости мертвых валяются, то великая мзда тому человеку, который погребет их»
«Если где кости мертвых валяются, то великая мзда тому человеку, который погребет их»
«Вопрошания» Кирика Новгородца
Истошный крик слегка испугал коня. Молодой конь, неопытный. Григорий дернул за узду. Кричали недалеко, голос детский, но обреченный какой-то. Уж не та ли, за которой гнался. Князь чуть хлестнул коня, прижал бедренной шпорой, тот поскакал быстрее. Не повезло сегодня, неопытный конь. Ну, опытным не станет, пока не выучишь…
Среди леса показалась поляна, всадник повел коня прямо туда. На поляне происходило примерно то, о чем он и думал: трое пеших в остроконечных шлемах, кольчуги на всех тирские. А посредине девочка. Совсем ребенок еще. Плачет навзрыд, кровь по личику хлещет. Та или не та… Держит ее один пеший, другой уже клинок заносит, в грудь метит.
- Это что вы тут удумали? – Григорий остановил коня. – Вы кто такие?
- Мы? – слегка отвлекся тот, что заносил кинжал. – Мы ловчие Великого князя Тири. А тебе чего до нас? Скачи, куда скакал, витязь, и нам не мешай.
- А мне здесь до всех, - недобро улыбнулся Григорий. – Чего устроили? Втроем на отроковицу? Не мало ли вас, может еще кого позвать?
- Не твое дело, витязь! Не видишь, что ли? Или очи заморочены? Беглых ловим!
- Беглых? – снова недобро улыбнулся Григорий. – Какая ж она беглая? Не видите, как кровь хлещет?!
- А тебе не все равно? – добавил один из пеших.
Тот, что только что заносил кинжал, выпрямился и потянулся к гладенцу на поясе. Григорий положил руку на рукоять палаша. Верхом он и шестерых порубит, ни то, что троих. Только б из седла не выбили…
- Ушла, ушла, княже! – на поляну на всем скаку ворвался Игорь Бревно, запыхался, коня вороного за узду остановил, отдышался. – Ушла, княже, не догнали.
Бревно уставился на немую сцену. На миг замешкался, потом грозно посмотрел на пеших.
- Вы кто такие?
- Да вот, - снова ухмыльнулся Григорий, не убирая руки с палаша. – Беглых ловят. Ловчие, Сын с ними…
На поляну выехали еще трое всадников. Потом еще четверо. Кольчуги на всех тирские, шлемы островерхие. Коней присмирили, стоят, смотрят. Пешие тоже молчат, но отроковицу держат крепко.
- Отпустите девицу! Да и ступайте себе, - наконец отчеканил Григорий.
- Чего это? – еще не веря в происходящее выпалил один из пеших.
- Перед тобой Григорий Иванович, удельный князь Лебежа! – кивнул на Григория Бревно. – Ты в его уделе, делай, что сказано, если жить хочешь!
С этими словами Игорь обнажил палаш. Трое витязей достали луки, на пеших нацелились. Замешкались пешие, что делать – не знают.
- Быстрее! – скомандовал Григорий.
Сошел морок с пеших, отпустили отроковицу. Та на землю бросилась, плачет.
- Посади ее в седло, возвращаемся в Лебеж, - скомандовал Григорий.
Бревно кивнул, спешился, ловчих оттолкнул, отроковицу на руки поднял, да и в седло усадил, сам за ней сел, поводья взял. Засобирались витязи, луки за спины убрали. Первым Григорий поехал, за ним Бревно с отроковицей, а там и остальные пристроились.
- Будь ты проклят! – выпалил наконец один из ловчих. – Будь ты проклят, Хромой всадник!
- Перебейте им колени! – небрежно бросил князь.
И тут же четверо из семи витязей остановились, спешились. Что было дальше, ни Григорий, ни Бревно не видели. Но по крикам ловчих было понятно, что не одолеть им витязей.
До Лебежа недалеко ехать, но Григорию хотелось расспросить отроковицу. Притормозил он коня, с Бревном поравнялся. Плачет отроковица, маленькими ручками слезы утирает.
- Ты что плачешь? – ласково обратился князь.
- Я… я к маме хочу… - не унималась девочка.
- А где ж твоя мама?
- Я ее потеряла…
- Ну это ничего, - также ласково продолжил Григорий. – Найдем. Ты теперь под защитой моего удела. Не бойся ничего! А маму твою найдем обязательно! Я тебе это, как князь говорю. Знаешь, чего княжье слово стоит?
Девочка отрицательно покачала головкой, но начала успокаиваться.
- Тебе как зовут? – Григорий всмотрелся в черные, как воронье перо волосы девочки и, заметив седую прядку, едва заметно ухмыльнулся.
- Глаша…
- Глаша, ну это тебя жрецы так нарекли, - при упоминании жрецов девочка поморщилась. – А мама тебя как называет?
- Мама… Мама зовет меня Ступка, - девочка уже заметно успокоилась.
- Ну вот, другое дело. Ступка! А я Приака – улыбнулся Григорий и погладил отроковицу по волосам. При этих словах Бревно ухмыльнулся.
- Ты слышала когда-нибудь о Лебеже? – спросил Григорий.
Девочка отрицательно покачала головой. И удельный князь стал рассказывать ей про свой город. Он рассказывал увлекательно, его всегда считали хорошим рассказчиком. Глаза девочки загорелись, казалось, она уже позабыла и о потерянной матери, и о том, что ее только что насмерть не закололи ловчие, приняв за беглую. Ей самой уже хотелось увидеть и Лебеж, и, особенно, княжий терем. А князь говорил так, словно всегда мечтал кому-то рассказать о себе и своем городе. Он рассказывал об удивительных приключениях, происходивших с ним в молодости, о том, как он разил непокорных и спасал прекрасных девиц, пока стрела не угодила ему в колено. С тех пор он по завету своего отца стал княжить в Лебеже…
Так они и въехали в город. Григорий Иванович рядом с ним Бревно с отроковицей в седле, а за ними и другие витязи. Лебеж небольшой городок, славный своим литьем. Даже с кузнецким уделом Падьгорода местные мастера соревноваться готовы. Кланяются встречные князю, он им едва заметно рукой машет. Любят лебежичи своего князя, а, может, просто боятся. А отроковица во все глаза смотрит, не соврал ей Приака, красиво здесь. Не видела она раньше городов, в лесу всю жизнь прожила.
Так, казалось, совсем незаметно, кончилась дорога. Въехали в конюшни при тереме княжеском. Терем удельного князя небольшой, коренастый, подстать уделу. Спешился Бревно, девочку из седла достал. За ним и другие витязи спешились, конюхи лошадей у них приняли. Приака же в седле остался.
Девочка уже совсем успокоилась и даже устала, но все еще готова была слушать Григория.
- Иди с ним, - обратился к ней Приака, кивнув на Бревно. – Иди с ним, не бойся! Ты ж меня не боишься.
Девочка отрицательно покачала головой.
- Ну вот… - и, глянув уже на Бревно. – Переодень ее, найди ей платье, самое дорогое. Накорми потом. И пусть отдохнет. Ну а потом уже ко мне веди.
- Где ж я ей платье найду, княже?
- Откуда ж мне знать? Дочь свою раздень, а ее одень!
- Так нет у меня дочери, княже, - заулыбался Бревно.
- А вот заделай! И раздень!
Бревно, еле сдерживая смех, удалился вместе с девочкой и витязями.
Тут настала и очередь князя. Подошли слуги, Григорий осторожно снял шлем, затем перчатки латные, кольчугу, не вылезая из седла. Слуги все приняли, аккуратно петли ему передали, князь их под руки продел, потянули конюхи, поднялся в воздух князь на потолочной перекладине. Приняли из-под него лошадь, аккуратно вниз опустили, ближние слуги под руки взяли, нежно уложили в носилки, сняли сапоги, отстегнули бедерные шпоры, медвежьей шкурой укрыли. От боли князь чуть поморщился, едва лицо гримасой исказилось. Каждое лишнее движение отзывалось в ногах чудовищной болью. Взяли дворовые носилки, подняли, понесли.
Уже у дверей в основной терем, носилки Грязь Шутов встречает, верный боярин Лебежский, не по месту боярин , Приакой возвышенный. Дородный, высокий, рыжебородый, в кафтане льняном. Вопреки своему прозвищу, Грязь был умыт и причесан. Кроме Григория, пожалуй, давно никто и не знал, что Грязь Семеном звали, а прозвище свое получил он вовсе не за внешность, ибо бани не чурался и к мытью был расположен, а за язык свой похабный и непотребства бесчисленные, коими удельного князя веселил.
Клянется Грязь князю своему, подходит, не поднимая головы, десницу целует.
- Ну здравствуй, Грязь, - устало улыбается Григорий. – Что скажешь?
- Да все по-старому, княже, ждут бояре. От брата твоего, Святослава Ивановича, гонец послание прислал. Поймали мавку?
Покачал головой князь. Упустили…
- Слушай, Грязь, - вдруг как будто вспомнил Григорий. – Ты, Грязь, мне больше таких ретивых девок не присылай, что мне с ними делать. Мне уж с ними тяжело.
- Так, княже, я ж как лучше… я ж самых ретивых…
- Устал я от ретивых… Надоели, - князь чуть поморщился. – Ты, Грязь, знаешь, как братец мой мне жениться запретил, пока наследника не заделает, да туго у него с наследником…
- Может, княже, ему с мертвой попробовать? – заулыбался Грязь.
- Может… Как там наш дракон?
- Так готовят еще, - резко посерьезнел боярин. – Готовят.
- Надо! И лучше поскорей!
В сопровождении Грязи Шутова носилки внесли в повалушу. Привстали бояре, перед князем склонились. Жестом поприветствовал их Приака. Поднесли князя к месту, другие слуги приняли, поддержали на весу, на мягкую тахту переложили. Снова поморщился князь, резкая боль колено пронзила. Тахту ту у восточных купцов специально для Григория Ивановича купили. Не мог князь на троне сидеть. Полулежа – полусидя расположился Приака по обычаю, шкурой медвежьей укрылся. Склонились слуги, собрались, носилки унесли. За ними и Грязь свое место ошую князя занял.
А, кроме, тахты все в повалуше у князя по-обычному. Стражники в островерхих шлемах да кольчугах тирских у дверей стоят. По удельному обычаю, трое бояр одесную, трое ошую княжьего места сидят. А за спиной у Григория Ивановича на стене белая хоругвь тирская висит с золотым ликом Марконовым.
- Ну что, дружина, какие вести? – начинает князь.
- Дозволь, княже, - начал сидящий одесную седобородый боярин Иван Суров, воевода ополчения Лебежского. – Послание прислал брат твой, великий князь Святослав Иванович.
- Слышал уже, - кивнул Приака. – Ну читай уж, что там братец прислал.
Суров поднялся и склонился по обычаю. Затем взял в руки свиток, аккуратно снял тирскую печать и начал читать:
«Государь и Великий князь Тири, Святослав Иванович Резнов, Властитель и Удерживающий, говорит».
На этих словах встали все бояре по обычаю, Приака махнул им рукой, садитесь, мол, обратно.
Воевода продолжил:
«Говорит... – Суров взял некоторую паузу, шумно выдохнул. – Говорит… Дорогой братец, жалко, что ты не можешь сейчас встать и слушать своего князя, как положено…».
Бояре молча покачали головами. Приака чуть улыбнулся, он слишком хорошо знал манеры братца.
«Наверное, Гришка, сейчас ты ловишь по лесам мавок, да удишь в прудах русалок, все исцелиться хочешь, дурень. А меж тем чунгары пожгли наши села. Вошли с юга, пожгли, осадили Черен, потом обратно в степь ушли. Погибли люди наши, сожжены поля. А по сему приказываю тебе, братец, немедленно прибыть в Тирь на боярский совет да готовить лебежское ополчение к походу в степь. Не о ногах своих думай, дурень, а о княжестве нашем!»
- Все? – переспросил Приака.
- Все. Больше там ничего. – кивнул воевода.
- Садись, - незамедлительно Суров опять занял свое место. – Ну что, дружина, что скажете?
- Дозволь, - обратился к князю молодой боярин Илья Кривь. – Думается, чунгары свое получить хотят. Брат твой, княже, Святослав Иванович, на Синее озеро не пошел, Силовых обманул. А Силовы чунгар побили и дани не платят. Теперь с нас дань брать хотят, мы ж не платим, а побить их не побили.
- Силовых то обманули, то верно, - согласился Григорий. – Да, сдается мне не в том дело, чунгары давно в наши земли не совались. Как говорят, хаканы их давно пузо свое шелком покрывают, да трясутся, чтоб чей меч того шелка не поцарапал. Больно понадобилась им наша дань… Да и Силовы воевать пошли, потому что чунгары о Багряной смуте узнали, поживиться решили. Да запоздало узнали. Что скажете, дружина?
Кривь и Шутов кивнули. Суров задумался.
- Дозволь, Григорий Иванович, - начал воевода. – Не гневайся, княже, но думается мне, не чунгары в том виноваты. Брат твой, Великий князь Тири, мертвый строй собирает. Шесть полков мертвого строя уже собрал. А откуда ему воинов брать? Вот и пошлет ополчение наше в степь. Пять сотен лебежичей в степь уйдут, чунгар порубят, да и чунгары их. А за ними полк тирский пойдет да ловчие. Соберут тела, пусть и не всех успеют, но кого успеют, в земле проклятой похоронят. И вот будет у Тири вместо пяти сотен лебежичей сотни две, а то и три мертвого строя.
- Хитро, - кивнул Приака. – А чунгары что же?
- А чунгары, княже, может сам брат твой, Великий князь, их и позвал. Ну, оно мне неведомо. Но может заслал кого к ним, поманил как-то. Они ж деревни пожгли, людей порубали. А как ушли – сразу ловчие в разоренные деревни наведались. Собрали тела, да в проклятые земли. И опять же мертвый строй…
- Мертвый строй… - повторил Григорий. – Что ж думаете, дружина, не ехать мне в Тирь?
- То дело твое, княже, - многозначительно покачал головой Суров.
- Я б не поехал, - ехидно сказал Грязь.
- Да сам знаю, дружина. Не стоит мне ехать. Чего я там не видел. Пусть дьяк напишет братцу моему, что не поеду я на боярский совет. Иные дела в уделе есть. А ежели хочет он в степь идти, то ополчение свое я поведу только с Засадным полком, после мертвого строя.
Суров и другие бояре закивали.
- Ну полно о братце. Что там еще, дружина?
- Старший жрец к тебе просится, княже, в сенях стоит. – обратился к Приаке Грязь.
- Аа, жрец. Ну пусть проходит! – кивнул Григорий.
Грязь указал стражникам. Открыли двери, впустили жреца. Высокий и тощий, с длинной бородой, он по обычаю был облачен в длинный двухцветный кафтан: десная сторона белая, шуяя – черная. Вышел жрец перед князем, в пояс склонился.
- Вставай, Ипатий. – скомандовал Приака. – Что пришел?
- Благословение Милосердного, Любящего Отца с тобой, удельный князь, - старший жрец показал князю три пальца правой ладони: указательный, средний и безымянный. В ответ Григорий слегка коснулся ладонью лба.
- Не гневайся, удельный князь! – продолжил жрец, с трудом дыша от волнения. – Тяжело нам. Плохи, совсем плохи дела наши. Прислали намедни послание от Верховного жреца, Руготы Силова. Отлучением грозит он всему княжеству. Страшным отлучением и вечным проклятием угрожает. Вразумите, говорит, Великого князя вашего. Мертвые княжество заполонили, сотни, тысячи мертвых. Целые полки мертвого строя. А ведь Великие князья Тири именуются Удерживающими…
- Опять мертвый строй, - Григорий посмотрел на бояр. – Опять, дружина. Довольно, Ипатий.
- Дозволь, Григорий Иванович, - начал Суров. – Хоть Силовы нам и не друзья. Но верно говорит старый Ругота. С тех пор, как пал Валь, и разделились княжества, проклятые земли пращурам твоим в удел достались. С тех пор и стали они именоваться Удерживающими. Ибо мертвых удерживали, не дозволяли в тех землях хоронить. Оно, конечно, не всегда так было. Когда сильная нужда одолевала, одного-двух витязей мертвых поднимали, конечно, ну десяток… Но никогда более. И так три сотни лет было, до брата твоего. И в чунгарский потоп так было, и позднее. А теперь…
- А как теперь и сам знаю, - перебил боярина Приака. – Да только как братца моего вразумить. Он, кажется, уже одними мертвыми и собирается воевать.
- Не гневайся, удельный князь, - чуть отдышавшись, опять заговорил Ипатий. – Повсюду мертвые. Другие жрецы сказывают, что беглых очень много. Не все мертвые в мертвый строй желают, видно. По всем лесам ловчие рыщут, да беглых ловят. Очень, очень много беглых.
- Таких ловчих я и сам видел сегодня. – согласился Григорий. – А что Креза говорит? Молчит Верховный жрец наш?
- Прости, удельный князь, но, не знаю, как говорить…
- А чего не знаешь? – изобразил удивление Приака.
Жрец потупил взгляд, помолчал немного, но, преодолев себя, продолжил.
- Верховный жрец Тири, Креза Туров, сам мертвый строй благословляет. Оружие им кропит, и молитвы за мертвых возносит. Кажется… Кажется и хоругвь Марконову над мертвого строя полками поднимают….
Приака поморщился. Бояре опустили головы. Мертвых благословлять не просто хула, а уже и ересь. В прошлые времена за такое жреца бы в срубе сожгли, но ныне иначе ведет себя князь Тирский.
- Мертвый строй в бою сильнее живого, - начал Суров. – Оно и понятно, мертвому надо голову отсечь, да подальше отбросить, чтоб назад не приросла. Ну или сердце мертвое вырвать. А живого проще в могилу отправить…
- Не повод это, чтоб Тирь в мертвое княжество превращать! – отрезал Приака. Смолкли бояре. Только князь удельный может своему брату перечить, им того не дозволено.
Отворились двери. Отступила стража. Отроковица в повалушу вбегает, а за ней Бревно широким шагом следует. Белая рубаха на отроковице, понева золотом расшитая, тирская, а на груди ожерелье литое, лебежское.
- Не гневайся, княже, не хочет отдыхать, - останавливается Бревно, в пояс князю кланяется.
- Не хочешь отдыхать? – ласково спросил Приака, не обращая внимания на своего витязя. – А что хочешь?
- Не знаю, - покачала головой девочка. – А где моя мама?
Девочка заметно успокоилась, но вопрос как будто огорошил князя. Чуть подумав, он еще ласковее взглянул на отроковицу.
- Скоро. Скоро найдем твою маму… А пока, иди сюда, посиди со мной. Хочешь с князем посидеть?
Девочка кивнула и также быстро подбежала к княжьему месту, буквально на тахту запрыгнула. Обнял ее Приака, поцеловал в макушку, на седую прядь снова глянул довольно.
- Ну посиди со мной, Ступка, послушай, о чем с боярами толкуем, - князь обвел зал рукой. – Вот, видишь, со старшим жрецом толкуем.
Девочка снова поморщилась.
- Не хочу! – вдруг сказала обиженно. – Не хочу жрецов видеть!
- Чего ж это ты жрецов не любишь?
- Мама говорит, что жрецы кровь детскую пьют. Да мясо детское едят. Что они наш народ предали, в веру чужую, проклятую, ушли. А нашего бога забыли…
- А кто ж наш бог? – изобразил удивление Григорий.
- Мама меня учит молиться Слепорожденному Вию, лесному, шерстистому, ему и служить… - повторила с младенчества заученные слова отроковица.
Бояре покачали головами, поморщились едва заметно. Мерзко благоверным поклонение Виево, почти забытое, лишь мавками да совсем темными крестьянами хранимое.
- А ну, подойди, подойди, Ипатий, - махнул рукой Григорий.
Жрец повиновался, подошел почти вплотную к княжескому месту, замер.
- Скажи мне, Ипатий, а что ты ел сегодня? – ехидно спросил князь.
- Ел? – чуть опешил жрец, силясь вспомнить. – Ел… репу… огурцы ел.
- А вечером что есть будешь?
- Вечером… курочку… Хотел курочку поесть…
- А детей, значит, не ел? И не будешь? А кровь пил детскую? – ухмыльнулся Приака.
- Какую… какую кровь, удельный князь. Клянусь именем Марконовым! Никогда крови не вкушал!
- Вот видишь, - обратился князь к отроковице. – Видишь, не пьет он крови и детей не ест. Репу ест. Не посмел бы князю врать.
Ступка пожала плечами. Князь погладил ее по голове. Вновь рассказывать стал. Про подвиги свои, про удел свой. Увлеклась отроковица, забылась. Бояре сидят, молчат, бороды чешут. Потом и стол в повалуше накрыли. Отужинал князь с боярами, да с отроковицей. Все рассказывал да улыбался. А девочка слушала его да ела. Много ела. Удивились даже бояре, больше взрослой ест.
Там и ко сну дело. Пришли слуги, князя в носилки уложили, в опочивальню отнесли. С ними Грязь пошел и отроковица также. Рядом с носилками шла, все Григория слушала. В опочивальне уложили князя на кровать, раздел его Грязь по обычаю. А Приака все рассказывает, подле и Ступка стоит, князя слушает.
- Спать хочешь? – наконец спрашивает князь отроковицу.
- Хочу уже, - отвечает девочка.
- Ну так ложись пока со мной, ложись. А уж завтра и кроватку тебе справим.
Так и легли вместе. Приобнял ее Приака, быстро уснула девочка, в плечо князю уткнулась.
Грязь у постели князя стоит, склонился.
- Чего надо еще? – одним глазом глядит на боярина Григорий, засыпая.
- Мать ее искать? – шепотом спрашивает Грязь.
- Не надо теперь искать, - также осторожно, шепотом, отвечает Приака. – Теперь сама к нам явится… Сама…
∗ ∗ ∗Грязь аккуратно вошел в опочивальню и тронул своего князя за плечо. Григорий открыл глаза. Девочка спала, прижавшись к его боку. Рассвет едва пробивался в окно.
- Готов, княже, - шепотом проговорил боярин. – Готов твой дракон.
Приака закрыл глаза, немного подумал.
- Звать слуг, княже?
- Не надо, - Григорий снова открыл глаза. – Помоги мне, только ее не разбуди.
Грязь кивнул, приблизился к князю. Приака взял его за руки, приподнялся, стиснул зубы от резкой боли. Мгновенье помедлил, с трудом спустил ноги на пол, привстал. Боль ослепила его. Преодолевая себя, князь еще крепче уцепился за своего боярина, пошел.
Медленно, шаг за шагом, они покинули опочивальню. А там уже засуетились вокруг слуги, одели, усадили в носилки, понесли.
- Точно готов? – уже из носилок уточнил князь.
- Клянутся, что точно, верно все сделали.
- Хорошо…
В конюшнях облачили князя в доспехи, на веревках подняли, в седло усадили. Там и Грязь в седло сел. Выехали вдвоем из терема, поехали из Лебежа, за стену, за посад. Грязь дорогу Приаке указывает. Князь коня шпорит в нетерпении. Наконец, приехали.
Заброшенный дом у самого леса, а перед ним как раз пространство открытое. На земле дракон стоит, огромный дракон, с две повозки размером, а то и с три. Ствол у дракона большой, гладкий, литыми драконами украшен. Снизу колеса, как мастера говорили, для передвижения. Шестерку лошадей впрягают, чтоб такое чудище двигать. Сами мастера рядом суетятся, готовятся. Подле них и ближняя дружина княжья, спешившись, стоит с Бревном во главе. Поклонились князю. Приака их рукой приветствовал. Грязь тоже спешился, коня за узду взял. Только Григорий в седле остался.
- Опасно, князь, боятся лошади грома драконьего, - заметил один из мастеров.
- Ничего, обуздаю как-нибудь, - отмахнулся князь, хороший под ним конь, опытный.
- Хорошо бы издалека палить, вблизи совсем не то бывает… - начал старший мастер.
- Ничего, потом и издалека попробуем, вы мне ближний гром покажите, - приказал Приака.
Кивнули мастера, снова засуетились. Ядро здоровенное в пасть дракону закатили. Отошли, сзади подожгли.
- Уши заткните! – скомандовал старший из мастеров.
Подчинились витязи. Кто-то даже зажмурился.
Ужасный грохот издал дракон, огонь из пасти полыхнул. Взревели лошади. У Грязи конь из рук вырвался, прочь поскакал. Да и под Приакой лошадь дернулась, но на месте удержал ее князь, крепко в узду вцепился. Дым все вокруг застелил. Кашляют витязи, жмурятся. Но лишь только расселся чуть дым, видят – разлетелся дом заброшенный, одна груда поленьев вместо него горит. Нет дома.
- Сын с вами! – воскликнул Приака, коня пришпорил, вперед поскакал. – Сын с вами! Целый дом в щепки разнесли! Дети Виевы!
Утирают пот мастера, успеху радуются.
- Дети Виевы! – не унимается князь. – А сколько таких драконов у Падьгорода?
- С дюжину будет… - чуть задумался старший из мастеров.
- А у Силовых в Невежи? – гарцует на коне Приака.
- А Силовы драконов не имут… - снова призадумавшись, ответил мастер.
- Видите! Ясно Вам?! – обратился князь уже к своей дружине. – Вот! Вот мой дракон! И сделаем таких еще дюжину! Сделаем?
- Сделаем, князь, нам бы меди еще. А так сделаем… - повторил мастер.
- Вот! Сделаем дюжину драконов, а то и больше! – казалось, если бы князь мог, он бы сейчас спрыгнул с коня и немедленно пустился в пляс. – Вот наша защита! Не мертвый строй! А это – драконы железные! Говорил я вам, дружина, что когда-то давно любил я одну девицу, купечью дочь, в Тири. Мы собирались пойти вместе до отечества и перед ликом Марконовым сочетаться! Верите? А потом она выпала из седла и сломала шею. И уже не могла ходить. И, чтобы как-то облегчить ее боль, я сам взял отцову булаву и перебил себе колени. Сам! Но потом она все-равно умерла, а я так и остался хромым. Так вот… о чем я? Так вот, как ту девицу тогда, так люблю я сейчас своего дракона железного, хоть до отечества с ним идти!
Успокоилась дружина, смеется вместе с князем своим. Смеются и мастера.
∗ ∗ ∗Минуло с десяток дней. Не разлучался Приака с отроковицей. Дни с ней проводил, все разговоры разговаривал, да потчевал отроковицу. А Ступка ела много, больше взрослой, хоть по виду и не скажешь, что охочая до брашна. В повалуше сидела девочка рядом с Григорием, на его тахту залезала, да и ночами спала при князе, кроватку ей смастерили, но она все-равно с ним спать хотела. Обнимала во сне князя. Так и пошла по Лебежу молва, что прижил Григорий Иванович дочь, да потерял, а потом обрел снова.
Князь только Грязи приказал, чтоб, когда объявится мать, сказать, мол, объявилась, да не говорить, кто. И ждать. Ждать, пока не объявится. Так и случилось.
Среди ночи разбудил постельничий князя. С трудом открыл очи Приака, тихо, нежно, от отроковицы отодвинулся.
- Явилась, княже, - прошептал Грязь. – В посад явилась.
- Обложили? – также шепотом спросил Григорий.
Боярин кивнул. Приака молча протянул ему руки. Снова подхватил Грязь своего князя, с невыносимой болью, едва держась на ногах, поднялся князь Лебежа. Шаг за шагом, от боли жмурясь и губы закусывая, вышел Приака из опочивальни, на боярина своего опираясь. Облачили слуги Григория, доспехи надели, в седло усадили. Поскакали с Грязью за городскую стену, в посад.
Быстро завидел князь мавку. Стройная, в белой рубахе, волосы, как воронье перо, черные, венок зеленый. Растрепанная мавка, кричит, дочь зовет. Вокруг ближняя дружина, все верхом, двое луки натянули, пятеро пики на мавку наставили, но подступить боятся, князя ждут.
Приблизился Приака, палаш обнажил, украдкой на мавку взглянул. Красивая…
- Чего пришла? – обратился князь.
- Верни мою дочь, всадник! – заревела мавка. – Отдай! Отдай Виеву невесту! Не твое!
- А, может, мое? Или с князем поспорить хочешь?!
- Ни таба! Не твое! – повторила мавка.
- Ты ей не мать! Оставь ее мне! – стараясь не смотреть на мавку, стоял на своем Приака.
- Как будто ты ей отец? Верни!
- А что, может и отец! Но ты ей точно не мать!
- Юса Парата Вия! Камо весть ю ма ни? – прохрипела мавка на наречье виевом.
- Вежду! – твердо отчеканил Приака на виевом наречье. – Соно спогреб ю ма рута изварана ин!
- Соно игзреб ю рута изварана ин! Глажь изварана чила ин, чесло!
- Не смотрите на нее! – закричал Приака уже своим витязям. – Не смотрите!
Завыла мавка, руки к небу вскинула, Вия Слепорожденного позвала. Тут же закричал один из витязей. В седле завертелся. Жжет его огонь виев, одним мавкам видимый. Конь под всадником на дыбы встал, из седла витязя выбросил, да прочь поскакал. Другой витязь тут же завыл. И его жжет огонь виев.
- Не смотрите! – еще громче скомандовал Приака.
Пришпорил коня князь. Ржет конь, боится. Сильнее Приака в узду вцепился. Еще раз шпорами бедренными коня пристегнул. Поскакал конь вперед. Воет мавка, уворачивается. Горят витязи в огне невидимом. Опытный всадник Приака, коня своего усмирил. Размахнулся, с закрытыми глазами в цель палаш направил, брызнула кровь, полетела прочь голова служанки виевой. В тот же миг сошел морок. Замолкли витязи, кто в седле выпрямился, кто с земли встал. Лишь двое замертво сгорели.
∗ ∗ ∗Князь нежно обнял Ступку. Погладил по черноволосой головке.
- Пришла весть, Глаша, - тяжело проговорил Приака. – Нашлась твоя мать…
Девочка с недоверием посмотрела на Григория. Она должна была радоваться, но вид и тон князя смущали ее. Внутри она не понимала, что творится, но чувствовала какую-то тревогу.
- Пойдем… - как-то обреченно проговорил князь.
Взяли слуги князя, на носилки уложили, понесли. Отроковица рядом бежит, на Приаку посматривает. Подошли к сеням. Князь его первым внести велел, затем и отроковицу впустить. Поставили слуги носилки на пол, сами ушли. Как и положено по обычаям дедовым, в сенях на одре деревянном лежала мавка. Все такая же красивая, как и живая, тело до пояса саваном серым укрыто, голова, отрубленная, на груди аккуратно поставлена. Закатились глаза у мавки. Слепыми стали, как у ее лесного бога.
Вбежала отроковица. Замерла, глазам своим не поверив. Молчал Приака. Упала на колени отроковица. Не заплакала. Истошно зверем завыла. Мать свою звала, об пол сеней головой билась. На виевом наречье завывала. Отвернулся князь. Слеза по щеке его покатилась.
Завывала девица, билась. Руки матери своей названной целовала. Потом вдруг отхлынула от тела мавкиного. Подбежала к князю, на носилки бросилась, в грудь ему уткнулась, снова зарыдала.
- Злые люди убили твою маму, - прошептал князь, едва сдерживая рыдания. – Злые люди, что и мою мать отравили. Одни мы остались друг у друга. Моя ты теперь…
Князь прижал девочку к себе и лишь украдкой посмотрел на новую седую прядь на детской головке.
∗ ∗ ∗Старший жрец выставил большую парсуну Маркона прямо в повалуше. Фигура с содранной кожей смотрела на Приаку с лакированной доски. Ступка едва поморщилась.
- Не бойся, - прошептал князь, погладив ее по головке. – Это Маркон, он принес нам Благую веру. Злые люди спустили с него кожу, а тело его проткнули факелами. Но он победил их, победил после своей смерти.
- Готов ли ты, Григорий Иванович, княжич княжьего рода Резновых, удельный князь Лебежа, признать отроковицу сию, девицу неназванного рода, Аглаю, как свою дочь? – торжественно спросил Ипатий.
- Готов, - кивнул князь.
- Готов ли ты защищать ее и быть ей отцом, по заветам Милосердного Отца? И все свое отдать ей, уделы и отчины, и все, что имашь, когда придет время?
- Да, - снова кивнул князь.
- Чадо, се отец твой, его слушайся! – три пальца возложил жрец на голову отроковице.
- Отец, се дочь твоя, ее защищай! – три пальца жреческих коснулись головы князя.
- Встань. – прошептал Приака.
Девочка встала с тахты. Встали за ней и бояре. Склонились.
- Благословение Марконово на княжне Аглае Григорьевне, принятой княжьим родом Резновых и названной их именем, наследнице Лебежского удела и всех земель своего отца, - провозгласил жрец.
Чуть привстал Приака. От боли на мгновенье зажмурился. Дочь обнял.
∗ ∗ ∗Вестником прислал Святослав Иванович боярина своего, Андрея Липу. Хитрый боярин, хоть и не старый. Хитер, но князю своему верен. Принял его Григорий со своими боярами. Как всегда, удельный князь на тахте возлежал, а рядом с ним дочь его названная сидела. Смутился Липа, девочку увидев, попросил вывести.
- Нет у меня от нее секретов. Ни больших, ни малых. Пока в моем уделе, меня слушай! – грозно ответствовал князь посланнику.
- Удельный князь, - начал Липа. – Брат твой, Государь и Великий князь Тири, Святослав Иванович, Властитель и Удерживающий, передает тебе послание. А по важности сего послания велел лично мне огласить его перед тобой и дружиной твоей.
- Говори, - кивнул Приака.
- Государь и Великий князь Тири, Святослав Иванович, Властитель и Удерживающий, говорит, - начал боярин тирский. – Ты, верно, Гришка, совсем дурень! Велел я тебе прийти на боярский совет в Тирь, ослушался. Кем возомнил себя, чтоб своему Великому князю перечить? Или ноги совсем не ходят, что в Тирь выйти не можешь? Ну так и вообще не ходи! За ослушание то, повелеваю отнять тарханную грамоту у Лебежа, и впредь лебежичам литьем своим торговать только через Тирь! А тебе, дурень, запрещаю суд и расправу в Лебежском уделе! А ежели хочешь еще князем именоваться, то выступай завтра же в поход на чунгар во главе своего ополчения. И пойдет ополчение твое не с Засадным полком, а там, где Великий князь скажет!
Загудели бояре лебежские. Тархан право древнее, еще от чунгар полученное, но еще более важны суд и расправа удельного князя. В каждом уделе князь суд вершит. То право прадедами освещенное. Жестом остановил бояр Приака.
- Передай своему Великому князю, что брат его старший, Григорий Иванович, только с ним говорить желает. И на чунгар до того не выступит. А, как прадеды наши завещали, и как в заветах Марконовых сказано, младший перед старшим ответ дает. Так пусть и явится в Лебеж сам, тогда и толковать будем, - грозно и отчетливо проговорил князь.
- Прости, княже, но это измена, - опешив проговорил Липа. – Великий князь на тебя, как на вора, пойдет!
- А пусть идет, - уже спокойнее сказал Приака. – Пусть идет в Лебеж.
Снова загудели бояре. Склонился посланник тирский, из повалуши вышел.
- Не бойтесь, други, волей Милосердного Отца сохранимся! – обратился князь к своим боярам.
Напряжены бояре. Отпустил их князь, но мысли их успокоить не смог.
Вечером велел Приака дочери своей названной в опочивальню уйти, а сам Грязь Шутова к себе позвал, вдвоем говорить.
- Писать Силовым изволю, - спокойно проговорил князь.
- Дьяка позвать, может?
- Нет, сам пиши, Грязь, дело важное.
- Как скажешь, княже, - склонил голову Шутов и взял перо.
- Пиши так… Великому Государю и Отцу, Верховному жрецу Валя, Невежи и всех земель, Благоверному Руготе Филиппычу. Удельный Лебежа князь, Григорий Иванович, княжич княжьего рода Резновых поклон шлет и к деснице припадает. – начал Приака. – Прошу тебя, Ругота Филиппыч, именем Марконовым прошу, не налагай отлучения на Тирь. И говорю, и клянусь, что не будет на Тири боле мертвого строя. А будет только живое войско, как деды и повелевали. О том сам позабочусь. А взамен прошу тебя, Великий Государь и Отец, дай клятву именем Марконовым, что не пойдут невежичи на Тирь. И сын твой, Ростислав Руготич, останется верным союзу нашему, и полки свои в земли наши не поведет. И тем скрепим клятвенный союз, что прадеды наши провозгласили. А еще прошу, чтоб не думал ты, Великий Государь и Отец, о делах Тирских. Поклянись именем Марконовым, что дела Резновых меж Резновыми и останутся, и не поднимешь ты десницы, если новый Резнов на Тири княжить будет. Записал?
- Записал, княже, - кивнул Грязь.
- Вот и хорошо! К сему и Григорий Иванович, княжич княжьего рода Резновых, удельный князь Лебежа, руку приложил, - Приака обмакнул перстень в чернила и поставил свою печать.
- Прости, княже, - чуть замялся Шутов, - Хитер старый Ругота. Сейчас поклянется, а потом полки двинет…
- Так и есть, - кивнул Григорий. – Ты моего дракона видел? И таких дюжина у нас будет, а то и более. Пускай двинут, пожжем их полки, Вий с ними!
Пожал плечами Грязь, вроде, и не поспоришь с князем.
- Ничьи очи сего послания видеть не должны! Бери двух витязей из ближней дружины и сам скачи в Невежь. Ступай на жречий двор, и самому Руготе послание передай!
- Самому? – чуть замялся Шутов.
- Знаю, Семен, что язык у тебя длинный, как у отца твоего, Петрушки. Да послать мне некого. Скачи сам!
- Как скажешь, княже…
- А что с беглыми? – сменил тему князь.
- Как найдут, так обложат, Бревно ищет.
- Ну хорошо…
∗ ∗ ∗Минуло десять дней, прежде чем пришли вести. Вернулся Шутов, повременить решил старый Ругота с отлучением, да заверил клятвенно, что дела Резновых ему не важны, пусть сами Резновы меж собой о княжении говорят. Тогда же и другая весть пришла – выступил из Тири Великий князь Святослав Иванович со стражей мертвой да первым полком мертвого строя. Пятнадцать сотен мертвецов на Лебеж пошли.
Но князю не важно это было. Дал Приака приказ Сурову и другим боярам брату его ков не чинить, а пропустить вместе с мертвыми в Лебеж. Другой вести князь обрадовался – нашел в лесу за посадом Бревно четверых беглых, тронуть не тронул, а выследил. Посадили князя в седло, дочь его названную впереди него на коня усадили, да и поехали они вдвоем в посад. Рассказывал Приака Глаше снова о подвигах своих да о любви к знаниям. Говорил, как пролез он однажды ночью в библиотеку отца своего, да застала его стража, пришлось в окно прыгать. Тогда сломал он обе ноги, да так и остался хромым… Слушала отроковица отца своего названного, улыбалась. Казалось, и весть о страшной смерти матери уже ушла из детской головки. Только прядей седых теперь две было вместо одной.
Так, незаметно для девочки, минули они посад и поскакали уже по лесу. Без стражи, одни. Но не боится отроковица, отцу своему верит…
Не подвел Бревно. Рык да урчание мертвых еще за пол версты слышны. Воют мертвые, рычат. Беглые, когда из проклятой земли восстают, да от ловчих убегают, одному верны – все вокруг мертвым делать. Ломают, калечат, деревца сгибают, зайцев пополам рвут. Такое у них желание – все живое по образу своему мертвым делать. Пришпорил коня Приака. Быстрее поскакали. Занервничала девица, на отца смотрит.
- Не бойся, дитя… - ласково прошептал князь, а сам на звук коня повел. Одной рукой за узду держит, другой отроковицу придерживает.
Вот уж совсем рядом рык да урчание. Глаза мертвые, невидящие, из чащи показались. Еще сильнее пришпорил коня Приака, девочку по спине гладит. «Не бойся, дитя».
Бросились беглые из чащи. Рычат, лохмотья на себе рвут, живых учуяли. Еще быстрее поскакал конь. Не отстают мертвые, едва за хвост лошадь не хватают. Схватят – конец. На скаку, каким-то еле заметным движением, поцеловал Приака дочь названную да с силой, что есть мочи, вышвырнул ее из седла прямо в руки мертвые. Схватили ее беглые. Зарычали. А князь дальше, прочь…
Только отскакав с версту, коня остановил, прислушался. Рык едва слышен… Рык и плачь истошный. Потом возглас. Неясный, то ли на нашем языке, то ли на виевом наречье. Замолк рык, замолк рев. И уже совсем другой крик лес оглушил. Молодой, девичий, радостный. Повернул коня Приака, назад поскакал.
Прискакал князь. Лежат на земле мертвые, уже навеки упокоенные. У одного голова оторвана. Еще трое с грудью разорванной, ребра переломанные торчат, плоть мертвая ошметками по земле разбросана. Стоит Глаша меж мертвых, кровь черную с лица утирает, пальцы облизывает.
- Вкусно, папенька, - ухмыляется Глаша. – Как же вкусно!
- Вот видишь, - кивает Приака. – А так бы и вкуса мертвого не узнала.
Подхватил всадник дочь свою рукой, с силой обратно в седло усадил. Облизывается дочь, как кошка, урчит довольно.
∗ ∗ ∗Святослав Иванович вошел в Лебеж без препятствий. Ни бояре, ни дружина удельная, ни ополчение лебежское, никто ков Великому князю не чинил. Вошли мертвые за стену городскую, заполонили город, молча, не выражая чувств, по улицам разошлись сотни полка мертвого строя. А князь со стражей мертвой в терем брата своего устремился. Стража сама им двери открыла. Вошли в повалушу.
Святослав Иванович, тощий, высокий, в белом кафтане тирском, золотом расшитом. Дергаются руки князя, гневом лицо пылает. При нем два боярина, Андрей Липа, что раньше в Лебеж ездил, да Иван Тельнов, толстый, в накидке медвежьей, воевода мертвой стражи. А подле них три десятка мертвых. Все, как на подбор, высокие, в кафтанах черных длинных с мечами да луками за спиной. Глядят в пустоту глаза мертвые, лица в гримасах ненависти застыли. Мужики, бабы, для мертвого строя не важно.
- А где ж его бояре? – удивленно спросил Липа.
- Видно, по отчинам разбежались, чуют, дети Виевы, что не быть им уже боярами, - прорычал Тельнов.
И вправду, в повалуше Григорий Иванович на тахте своей полулежит, подле него отроковица сидит. Белый сарафан тирский, расшитый на девочке, волосы черные под венцом медным собраны, лишь три прядки седых на лицо спадают. А места боярские пусты. Один встречает удельный князь брата своего.
- Ты, Гришка, не только ослушник, но и, вопреки повелению моему, дочь прижил! Вор ты Гришка и судьба твоя – вора судьба! – гневно бросил Святослав.
- И я тебя приветствую, братец! – усмехнулся Приака. – А помнишь, как мать твоя мою мать потравила, а потом отец наш на ней и женился?
- Не князь ты боле, Гришка, в срубе сидеть будешь!
- А помнишь, братец, как я заболел ногами… И мать твоя лекарей ко мне послала. Благо отец тогда опомнился, да велел тех лекарей в Тирке утопить. А то ведь залечили бы меня, как и мать мою…
- Совлеките его! – скомандовал Великий князь.
Приблизились мертвые к тахте, руки занесли.
- Кма. – чуть слышно проговорила отроковица.
Замерли мертвые. Стоят, шага сделать не могут.
- Что это? – не понимающе, озирается Тельнов. – А ну совлеките, как князь сказал!
Стоят мертвые. Недвижимы.
- Знаешь, Святослав, - улыбнулся Приака. – В старых берестах сказано, что такое бывает один раз на тьму. Если погребут бабу на сносях в проклятых землях, то родит она живого ребенка. Таких детей чуют мавки, откапывают да воспитывают из них женихов и невест Слепорожденного Вия.
- Ловчим запрещено погребать брюхатых баб… - пробормотал Тельнов.
- Ее погребли не ловчие, - снова заулыбался Приака. – Но в старых берестах сказано и другое. Если ребенок, мертвой рожденный, пройдет три испытания или понесет три утраты, то получит безграничную власть над мертвыми, кои будут ему и рабами… и пищей.
- Что вы стоите? Совлекайте его! – сорвался Святослав.
На месте стоят мертвые. Недвижимы.
- Ты хочешь есть? – обратился Григорий к дочери.
Девочка кивнула.
- Ну так ешь, - и громче провозгласил. – Ешь! Здесь все твое!
Зарычала девочка. Кошкой на грудь ближайшему мертвому бросилась. Заскрипел кафтан, лопнул, рвет отроковица руками мертвую плоть, ребра ломает. В грудь мертвецу зубами впивается.
- Ешь, - смеется Приака. – Ешь!
Падает мертвый, на веки упокоенный. А отроковица тут же на другого прыгает. Кафтан рвет, ребра ломает, до сердца мертвого добирается.
Замерли живые бояре, как мертвые. Глазам своим не верят. Выбежали из боковых горниц дружинники лебежские. Луки натянули, гладенцы обнажили. Подскочил Бревно к Тельнову, меч острый в спину вогнал. Захрипел боярин, кровавые пузыри изо рта пускает. Отстранился Липа, за палаш схватился, а сзади ему Грязь Шутов кинжалом горло рассек. Замер князь Тирский. Трясется в ужасе. Прыгает Глаша с мертвеца на мертвеца, хохочет, да сердца мертвые вырывает, в рот тащит, с пальцев черную кровь слизывает.
Приподнялся Приака. От боли зажмурился, зубы стиснул. Коснулись пола стопы княжеские. Оперся удельный князь на руки, привстал. Потом выпрямился. Лик от нестерпимой боли исказился.
- Ты, Святослав, не добро княжил… Мертвых поднимал, да живым жизни не давал. Весь в мать свою, ворожею. Но, видишь, бывает так, что меняется воля Милосердного Отца. Покняжил ты, а теперь и я покняжу. – Григорий перевел взгляд на свою дружину. – Перебейте ему колени!
Действующие лица
Григорий Иванович Приака-Резнов, прозванный Хромой всадник – удельный князь Лебежа, старший брат Великого князя Тири
Аглая Григорьевна Резнова – княжна Лебежа, названная дочь удельного князя Григория Ивановича Резнова
Семен Шутов, прозванный Грязь – боярин не по месту, постельничий удельного князя Лебежа
Игорь Бревно – воевода ближней дружины удельного князя Лебежа
Илья Кривь – боярин Лебежского удела
Иван Суров – боярин, воевода Лебежского ополчения
Ипатий Стец – старший жрец Лебежа
Святослав Иванович Резнов – Великий князь Тири
Андрей Липа – боярин, старшина Посольского приказа Тири
Иван Тельнов – боярин, воевода мертвой стражи Великого князя Тири
Автор: Rev.dr. Sergey
Источник: Мракопедия · CC BY-NC-SA 4.0
Рейтинг сообщества
Стоила ли она сна, который вы вот-вот потеряете?