Детектив Аркрайт и компания: Дядя толстухи Бэт

Внимание: Перед прочтением можно ознакомиться с рассказом Что-то большее

Этот Адам Олбридж не удосужился ни предупредить о своём визите по телефону, ни прислать записку. Если на то пошло, ему вообще повезло, что он застал Аркрайта в конторе. Видит бог, у частного детектива хватает дел поважнее, чем сидеть и разгребать бумажки.

Конечно, люди приходили к Аркрайту и без предварительной договорённости. Иногда даже прибегали, взъерошенные, в слезах и на грани сердечного приступа. Но Адам Олбридж не выглядел так, словно его постигло внезапное несчастье. Он вплыл в контору пузом вперёд, неостановимый и уверенный, будто ледокол; бросил на стол свою визитку с золотым тиснением.

Собственно, из неё-то Аркрайт и узнал, что Адама Олбриджа зовут Адам Олбридж. Впрочем, особой ясности это не добавляло.

Грузный немолодой мужчина в дорогущем костюме уселся в кресло для посетителей, всем видом показывая, что нет нужды предлагать ему чувствовать себя как дома, потому что он уже. Представляться он не спешил, как будто визитка сказала всё за него, и Аркрайт сам должен знать, кто перед ним. Может, и правда должен? Он пролистал в голове картотеку самых видных горожан. Олбридж, Олбридж, Олбридж. Да, определённо кто-то из них, но подробности придётся добывать позже.

Аркрайт поднял взгляд от визитной карточки и с вопросом поглядел на потенциального клиента. С его обвисшими щеками и маленькими глазками под карнизом косматых бровей Олбридж напоминал бульдога, только вот не был и близко таким симпатичным.

– Я слышал, из детективов вы лучший, – без предисловий сообщил Олбридж. – Вот и посмотрим. Меня хотят убить.

Аркрайт едва сдержался, чтобы не сделать лицо, как у доктора-мозгоправа, и с серьёзным видом не спросить: “Вы хотите поговорить об этом?”.

– Почему вы так решили? – уточнил он. – Вам кто-то угрожает?

И тут же сам почувствовал себя глупо. Ну не ведут себя так люди, которые боятся за свою жизнь! Не сидят нога на ногу с самодовольным видом!

– О, нет, – невозмутимо ответил Олбридж. – Прямых угроз не поступало. Но я уже две недели вижу дурные сны.

Аркрайт открыл было рот, чтобы уточнить, не послала ли его Магдалена Хэмфри. Хоть Строганофф и шутила про то, что им теперь впору подавать себя как первое в мире паранормальное детективное агентство, Аркрайт не спешил слать рекламные объявления в газеты. Неужели слухи всё равно расползлись? Но Магдалена на сплетницу была не похожа, да и… Уж больно личным вышло её дело. О таком не болтают направо и налево.

– Господин Олбридж, – стараясь сохранять спокойствие, сказал Аркрайт, – я не занимаюсь толкованием снов.

Посетитель посмотрел на него свысока, будто учитель на бестолкового мальчишку. Снисходительно объяснил:

– Вы ведь не думаете, что сны – это просто грёзы, так, фата-моргана? Научно доказано: через сновидения говорит подсознание. Так мозг обрабатывает данные, полученные во время бодрствования. Раз мне снится, что меня убивают, значит, мой мозг что-то заметил. Сознание пока не поняло, что именно, а подсознание уже бьёт тревогу.

Аркрайт откинулся на спинку стула. Ох уж эти учёные. Заняться им, что ли, больше нечем?

– Хорошо, – сдался он. – Расскажите поподробнее.

Олбридж вынул из жилетного кармана часы на цепочке, щёлкнул крышкой.

– Нет времени. Я заскочил к вам перед важной встречей, чтобы сказать, что завтра в полпервого у меня сеанс гипноза. Я хочу, чтобы вы пошли со мной. Встретимся в полдень в кондитерской на площади Флоры. Вы без труда её найдёте, очень миленькое местечко, одно из лучших в городе. И постарайтесь не опоздать.

С этим он – подумать только! – встал, кивнул Аркрайту на прощание и вышел.

Аркрайт проводил его взглядом и провёл руками по лицу. Сегодня он уже выпил чашку кофе, но, видит бог, с такими клиентами ему срочно требовалась ещё одна.

Конечно, он мог бы взяться за дело прямо сейчас. Навести справки об этом Олбридже, разузнать, есть ли у него враги. Наверняка есть – он явно не беден, а когда у человека появляются большие деньги, враги незаметно приходят следом. Но если уж сама жертва предполагаемого покушения считает, что торопиться некуда, то к чему заранее выбиваться из сил? На сеанс гипноза Аркрайт, так и быть, сходит – с оплатой по соответствующему тарифу, – а до этого ему есть чем заняться.

Строганофф купила недвижимость.

Она отказывалась назвать Аркрайту адрес – мол, “сама тебя отведу”, – так что, признаться честно, он был заинтригован. В условленный час Строганофф встретила его за пару кварталов до места, и они пошли туда пешком. Весна в этом году выдалась ранняя, слякоть уже успела подсохнуть, и прогуляться было вполне приятно, хоть деревья ещё стояли голыми, а дворники не успели прибрать всё то, что скопилось на улицах за зиму и оттаяло, когда сошёл снег.

– Тут будет станция метро, – Строганофф указала на глухой забор стройплощадки, за которым стучали паровые отбойные молотки. – Земля подскочит в цене, по крайней мере, нотариус клялся в этом честью отца, матери и кота. Так что вложение точно должно окупиться.

Аркрайт промолчал про то, что это самое метро строят чуть ли не всю его сознательную жизнь, и с трудом верится, что данный грандиозный проект когда-нибудь доведут до конца. Если Строганофф считает иначе, тем лучше.

Он не хотел, чтобы она передумала.

Он никому бы в этом не признался, но иногда он просыпался среди ночи в холодном поту, уверенный, что просто видел прекрасный сон, и на самом деле бродячий цирк давно покинул город.

Странная утренняя встреча никак не шла из головы, и Аркрайт спросил:

– Анна, ты знаешь, кто такой Адам Олбридж?

Она хмыкнула с некоторым удивлением. Ответила:

– Знаю. И ты тоже знаешь.

Не отвечая на немой вопрос Аркрайта, она сделала знак мальчишке-газетчику, кричащему о том, что в реке видели гигантского крокодила, а мэр обещает повышение тарифов на отопление. Кинула ему мелкую монетку, взяла свежий номер “Ведомостей”, раскрыла на последней странице. Ткнула её Аркрайту под нос.

Ах, вот оно что. Точно.

Адам Олбридж, знаменитый карикатурист и иллюстратор. Он уже много лет публиковался в самых крупных изданиях, просто так уж вышло, что разворот с комиксами интересовал Аркрайта даже меньше, чем новости спорта. Раньше, когда он покупал газету, эти страницы у него сразу забирал Эндрю.

Эндрю. Будь он там, в конторе, то сразу без экивоков спросил бы: “А, так это вы придумываете истории про толстуху Бэт?”.

– Странно, что ты его не вспомнил, – заметила Строганофф. – Он ведь жуть какой знаменитый художник и всё такое. Говорят, на его выставке недавно аншлаг был.

– Анна, я тебе не какой-нибудь детектив для богатых, – отмахнулся Аркрайт, забирая газету у неё из рук. – Высшее общество меня мало интересует. Я больше по части притонов Норт-сайда и бродячих циркачек, убивающих фабрикантов.

Они оба без слов понимали, что это была шутка: Маверика убила не Ирена. Это была Гаркат, а Гаркат – не человек, и человеческие законы для неё ничего не значат, так что с этого странного древнего существа и взятки гладки.

Аркрайт пробежался глазами по картинкам комикса за авторством Олбриджа. Они без слов рассказывали, как комически полная… комически жирная женщина – толстая Бэтси или толстуха Бэт, так её называли – нарочно спускает у своей автомашины колесо, чтобы привлечь внимание главного героя. Как его там? Красавчик Джим? Джон? Ах да, красавчик Дик. И, конечно же, в итоге он даже не смотрит в её сторону – проезжает мимо в компании целых трёх красоток, обливая свою пухлую воздыхательницу грязью из лужи.

– Вот оно что, – пробормотал Аркрайт. – Так это создатель бедной глупой Бэтси.

– Глупой?! – сердито фыркнула Строганофф. – Ну да! Посмотрите, как смешно и нелепо: толстая женщина хочет любви! Смейтесь над ней, тыкайте пальцем! Пусть знает своё место!

Аркрайт сложил газету и сунул её в карман.

– Будет тебе, – примирительно сказал он. – Это ведь всего лишь персонаж. Её даже не существует.

Строганофф посмотрела на него как-то странно.

– Ты не знал, что Олбридж срисовал её с собственной племянницы? Он этого не скрывает, сам в интервью рассказывал. Даже имя ей не изменил.

Да уж, вот это, пожалуй, и в самом деле слишком. Поступить так с живым человеком, к тому же с родным…

– Этот боров и сам не очень-то худой, – заметил Аркрайт. – И непохоже, чтобы его это смущало.

Строганофф раздражённо передёрнула плечами.

– Ещё бы! Мужчинам можно быть жирными, горбатыми, безобразными. Им всё прощается. Пускай Олбридж выглядит как мешок с песком, зато каков талант! У мужчин всегда есть “зато”. Зато он умный, зато одарённый, зато у него доброе сердце. Это женщин встречают и провожают по одёжке. Ты когда-нибудь замечал, что в книгах женские персонажи часто вообще имеют всего одну характеристику – красивая или нет? Никто никогда не пишет, мол, герой влюбился в свою невесту, потому что с ней интересно было беседовать. Нет, он постоянно влюбляется в неё только за то, что она самая красивая девчонка на деревне. И это отвратительно.

– Понял, – невинно кивнул Аркрайт. – Если когда-нибудь буду писать про тебя книгу, сначала упомяну твой административный талант и то, как восхитительно легко и изящно ты плюёшь на общественное мнение, и только потом перейду к тому, какие у тебя красивые усы.

Строганофф расхохоталась.

– Я люблю тебя, Винсент, – с нежностью сказала она, – но всё-таки ты дурачок.

“Я люблю тебя”.

Она произнесла это вот так, запросто, словно что-то само собой разумеющееся, и вроде бы даже не в первый раз. Да если бы и в первый – разве всё не было и так понятно без слов их жаркими, долгими, невероятными зимними ночами? И всё равно у Аркрайта всё затрепетало внутри, как будто его сплошь набили бабочками.

Тут Строганофф остановилась и широким жестом указала на здание, зажатое между модной лавкой и помпезным рестораном.

– Та-даа! Вот и он!

Аркрайт с сомнением оглядел строение снизу доверху, потом ещё раз, сверху донизу.

Серёзно? Это, наверное, какая-то ошибка.

– Анна, – сказал он, – это же чёртов клоповник.

Аркрайт знал этот маленький заброшенный театр с заколоченными окнами, просто ему и в голову не приходило, что Строганофф ведёт его именно сюда. Сколько лет эта несчастная развалюха стояла под снегом и дождём, укутанная в грязную строительную сетку, никому не нужная? Удивительно, что вандалы вообще не превратили её бог знает во что. Наверное, спасло только то, что район приличный, да ещё и недалеко от центра – в таких полиция, пусть нехотя, но всё-таки вынуждена выполнять свои прямые обязанности и следить за порядком.

– Ну да, – с готовностью согласилась Строганофф. – Но ты только посмотри, разве он не чудесный?!

Аркрайт снова окинул скептическим взглядом разбитое крыльцо, осыпающуюся лепнину на выцветшем голубом фасаде, помятые кованые фонари. Что ж, наверное, о вкусах не спорят?

– К тому же, – Строганофф одарила его задорной улыбкой, – это единственный дом в столице, который мы можем себе позволить.

– Так-то оно так, но ты выбросишь в трубу втрое больше, пытаясь отремонтировать эту развалюху, – возразил Аркрайт.

Строганофф взбежала по ступенькам, не без труда раскрыла тяжёлые створки двери. Аркрайт последовал за ней. Он никогда не бывал внутри и к своему удивлению обнаружил, что театрик куда просторнее, чем казался снаружи. Узкое с фасада, здание протянулось вглубь, и от входа – гляди-ка ты! – гости попадали прямиком в светлый атриум под стеклянным куполом.

– Да, работы предстоит много, – сказала Строганофф, – но ты, наверное, забыл, что у меня под рукой целая труппа лоботрясов, которые почему-то меня слушаются. Бессовестно воспользуюсь их преданностью, вложу в ремонт их время и усилия. Уж уборка, покраска и просушка нам вполне по силам.

В самом деле, в уборке это место нуждалось прежде всего. Светильники на стенах сохранились в целости, но были сплошь затянуты паутиной, толстый слой пыли не давал разобрать цвет ковров. Однако, подключив к делу воображение, можно было представить себе, как шикарно тут было раньше, когда вокруг сияли начищенные медь и позолота, перед гардеробом толпилась разодетая публика, а у дверей посетителей встречал швейцар в фуражке…

Неужели Строганофф правда верит, что может вернуть театру былое величие? Впрочем, с другой стороны, если уж она что-то решила…

– Не знал, что ты у нас бессердечный эксплуататор, – поддел Аркрайт.

– Да какое там! – весело фыркнула Строганофф. – Скорее, многодетная мать-одиночка!

Она вдруг стала чуть серьёзнее, словно вспомнила о делах и заботах. Добавила:

– Бриггз не молодеет. У него начинают болеть суставы, особенно в холода. И Орасия, наша пиротехник, ты её помнишь… Дурёха всерьёз думает, будто я не замечаю, что она беременна. Романтика дороги, зов странствий – это всё, конечно, здорово, но, кажется, прямо сейчас нам всем пришла пора остановиться. По крайней мере, на время.

Аркрайт прикусил язык, чтобы не ляпнуть лишнего. Конечно. Неужели он правда решил, что Строганофф решила остаться в городе только ради него? Ну уж нет. Эта женщина не из тех, кто станет менять свои планы ради мужчины, будь он хоть последним на свете.

Раджеш выбежал к ним навстречу, принялся тереться об ноги хозяйки, а потом и вовсе, встав на задние лапы, положил передние ей на плечи. Строганофф качнулась от тяжести, рассмеялась, поцеловала тигра в широкий мокрый нос. Сказала Аркрайту:

– Пойдём наверх.

Зрительный зал находился на втором этаже, куда вела широкая лестница. Ковровые дорожки давно канули в небытие, но медные ушки держателей остались на своих местах.

– Крыша протекает, об этом нас честно предупредили, – говорила Строганофф по пути. – В подвале древняя развитая крысиная цивилизация, Ирэна считает, нам нужно позвонить в Археологическое общество, но мы пока крыс не трогаем, они наши союзники в войне против тараканов. Освещение газовое, все трубы, разумеется, надо будет менять…

Раджеш вдруг остановился, выгнул спину какой-то диковинной буквой нездешнего алфавита и глухо зарычал на пустой угол.

– Вот про загвоздку с призраком, конечно, хотелось бы знать заранее, – таким же будничным тоном продолжила Строганофф.

Аркрайт остановился посреди пролёта.

– С призраком, – повторил он.

Если честно, он сам понимал, насколько нелогично поступает его собственный разум. На прошлое рождество Аркрайт в прямом смысле познакомился с одним привидением лично. Говорил с ним, курил. Пытался помочь его детям. Все объективные факторы указывали, что Никлас Хэмфри не был их со Строганофф общей галлюцинацией.

Уверовал ли Аркрайт в потусторонее?

Ага, дважды.

Наверное, он слишком долго был завзятым скептиком и материалистом. Те самые учёные, к которым нынче апеллировал Олбридж, заявляли, что мозг – штука ленивая, поэтому человеку так сложно менять привычки. Не зря же в народе говорят, что старую собаку новым трюкам не научишь.

– Ага, – Строганофф нисколько не смутилась. – Тут водится полтергейст, и он, похоже, нам не рад. Ну, я его понимаю, он-то нас сюда не звал. Постоянно скидывает разные вещи на пол, гремит чем-то на чердаке. Перебил все стёкла, которые мы заказали для треснувших окон. Классическая картина.

– Ты уверена, что это не шум в системе отопления, или ветер, или, я не знаю, чей-то розыгрыш?

Строганофф кивнула на тигра, всё ещё с опаской глядящего в угол.

– Раджеш явно что-то чувствует. А кошкам в этом вопросе, говорят, можно верить. – Она поглядела на свои наручные часы. – Я вызвала специалиста. Он как раз скоро должен прийти.

– Специалиста, – без интонации отозвался Аркрайт. – По призракам.

По долгу службы ему слишком часто приходилось разоблачать шарлатанов. Допустим, в привидения он со временем всё-таки поверит, но вот в медиумов и гадалок – вряд ли.

– У него хорошие рекомендации, – спокойно сказала Строганофф.

Она как раз открывала двери в зрительный зал. Аркрайт хотел спросить, не боится ли она, что настоящий медиум, у которого и правда есть дар, среагирует на Гаркат – интересно, кстати, где её поселили? Но, прежде чем он успел открыть рот, Строганофф сердито крикнула:

– Эй, вы двое! Вниз, сейчас же! Я человеческим языком запретила вам забираться на фермы!

– Но Анна, этот занавес такой пыльный! Его нужно постирать, иначе тут без газовых масок находиться опасно! – запротестовала Венди.

Ну, конечно. Кто ещё мог развлечения ради вскарабкаться под самый потолок, если не чудо-близнецы-акробаты? Когда Строганофф злилась на этих двоих, то называла их не иначе как “мои дрессированные мартышки”. Виктор ещё кое-как пытался сойти за нормального человека, а Венди даже в кресле сидеть как следует не могла – её вечно тянуло взобраться то на подлокотник, то и вовсе на спинку.

– Я сказала, вниз! – в голосе Строганофф гремело столько льда и стали, что Аркрайт чуть сам не бросился на пол, просто на всякий случай. Но впечатлить Венди было не так-то просто. Она, наверное, уже привыкла.

– Да, сейчас, – отозвалась она, даже не глядя на Строганофф, и продолжила возиться с креплениями тяжёлого занавеса из тёмно-красного бархата. – Я только отцеплю вот тут, и… Эй! – она рассерженно уставилась на брата, оседлавшего осветительную ферму рядом с ней. – Серьёзно? Тебе что, шесть лет?!

– А что я?! – тут же вскинулся Виктор. Они с Венди были похожи так сильно, что красивое узкое лицо у парня вполне сошло бы за девчачье, и в последнее время он в попытке приобщиться к идеалам мужественности взялся отращивать усы. Помогало слабо.

– Венди! – Строганофф топнула ногой.

– Он меня за волосы дёрнул! – так и пылая детской обидой, Венди дала Виктору подзатыльник.

– Ничего я не дёргал! Кому ты вообще нужна?! – в свою очередь возмутился тот и шлёпнул её по плечу. Не успели Строганофф с Аркрайтом и глазом моргнуть, как эти двое уже устроили под потолком настоящую потасовку.

– Да вы издеваетесь! – крикнула им Строганофф. – Если не прекратите сейчас же, вы оба уво…

Договорить она не успела: Венди взвизгнула и полетела вниз.

Время замедлилось, стало густым, как патока, и в эту секунду Аркрайт с удивлением обнаружил, что, пока он слушал перебранку близнецов, его тело успело по собственной воле пройти по проходу между зрительных рядов. Его инстинкты раньше разума поняли, что добром всё это не кончится, и решили действовать.

За мгновение до того, как Венди упала, Аркрайт уже взбежал на сцену.

Время пошло снова, и его едва-едва хватило на то, чтобы он успел броситься вперёд и поймать глупую девчонку. Ну, то есть как поймать – они оба с грохотом повалились на пол и отбили себе всё, что можно, но Аркрайт определённо смягчил её падение.

Виктор, перепуганный до смерти, тут же в два прыжка соскочил вниз с фермы; Строганофф взбежала на сцену, упала рядом с ними на колени. Аркрайт чувствовал себя порядком оглушённым, но Венди уже скатилась с него и сидела, потирая ушибленный локоть.

– Всё хорошо! – провозгласила она. – Я в порядке!

Строганофф от души влепила ей смачную пощёчину.

– Нет, вы только послушайте! Она в порядке! Какое облегчение! Срочно сообщите во все газеты! Да как вам двоим мозгов хватило туда полезть, когда по дому шастает чёртов полтергейст?!

– Это не полтергейст, – спокойно сказал чей-то мягкий, удивительно мелодичный голос.

Аркрайт сел, поморщился, потирая затылок. Когда искры в глазах погасли окончательно, он увидел в проходе молодого, может, лет тридцати, щеголеватого толстячка. Через руку у него было перекинуто модное чёрное пальто; изысканный костюм тоже был чёрен, как сажа. А уж рубашки с таким пышным воротом-жабо Аркрайт видел только на обложках дрянных книжонок про пиратов или вампиров. Да, скорее, про вторых – локоны у парня тоже были романтически-вампирскими, светлыми в белизну и аккуратно зачёсанными на сторону, а ещё… Постойте, у него что, глаза подведены, как у портрета какого-нибудь древнего фараона?

– Не полтергейст? – переспросила Строганофф. – А что тогда?

– Меня кто-то толкнул! – сообщила Венди. Они с Виктором уже забыли про ссору, и теперь он обнимал сестру так крепко, словно хотел точно удостовериться, что хотя бы она всё ещё во плоти и в мире живых.

– Да, я видел, – рассеянно отозвался медиум. Не могло быть сомнений, что это именно он.

Аркрайт хмыкнул про себя. Ну да. Он тоже видел – двух позабывших повзрослеть идиотов, затеявших драку на верхотуре. Падение стало закономерным итогом.

С другой стороны…

Что-то здесь не ладилось. Стоило однажды увидеть выступление Венди и Виктора, и складывалось впечатление, что они родились сразу на цирковой трапеции. Да они наверняка научились лазать по чему попало раньше, чем ходить. Да и “драка” – это очень сильное слово. Настоящие драки бывают в кабаках, когда в ход идут кастеты, стулья и бутылки, а тут – так, пара шлепков и тычков…

Может, обычному человеку и хватило бы, чтобы упасть. Но Венди?..

– Базиль Ланжевен, – отрекомендовался медиум. Когда Строганофф встала и протянула ему руку, ему хватило ума пожать её, а не рваться поцеловать. – Если можно, я хотел бы осмотреть здание.

– Да, пожалуйста, – кивнула Строганофф. – Я как раз проводила экскурсию. Присоединяйтесь.

Аркрайт не понаслышке знал, как шарлатаны умело и ловко забалтывают жертв, не давая им собраться с мыслями. Ланжевен, на удивление, был не таков. Он молча следовал за Строганофф, которая показывала ему гримёрные, подсобки, гардеробные и буфеты, и очень внимательно смотрел по сторонам. Взгляд у него был сосредоточенный и острый. Будь Аркрайт чуть помоложе и понаивней, он бы и впрямь поверил, будто этот размалёванный клоун знает, что ищет.

Нынешний Аркрайт скорее поверил бы, что так называемый медиум высматривает, где лежат ценности, и посоветовал Строганофф спрятать столовое серебро. Впрочем, если так, Ланжевен зря тратил время – красть в этом богом забытом здании было решительно нечего.

Виктор и Венди – вот уж в самом деле две любопытных мартышки! – увязались за ними. Постепенно, почуяв что-то интересное, из разных уголков театра начала стягиваться и остальная труппа. Аркрайт походя пожал руку Андерссону, к которому питал уважение как к взломщику и как к человеку, поднял уголок губ в ответ на улыбку Ирены (надо же, неужели ему и вправду однажды пришлось спасать её от виселицы?), поприветствовал кивком других знакомых. Строганофф и Ланжевен возглавляли шествие, а остальные артисты, шушукаясь, следовали за ними на почтительном расстоянии. Странно, но Раджеш, который обычно не отходил от хозяйки ни на шаг, будто верный пёс, сейчас плёлся в самом хвосте, и его большая красивая морда почти по-человечески выражала сомнение и неохоту.

Наконец они обошли все помещения театра, кроме самого последнего – небольшой комнатки в мансарде. Поднявшись по крутой лесенке, Строганофф открыла дверь, Ланжевен шагнул внутрь и тут же сказал:

– Ах. Так вот же он.

Аркрайт вошёл следом за ними, и его взгляд тут же упал на большущий, в натуральный размер, портрет грозного старикана. Борода у него воинственно топорщилась, глаза метали молнии, а угрюмые брови ясно говорили, что чёрта с два лоботрясы-внуки хоть что-то получат в наследство.

– Он наблюдал за нами в каждой комнате, – обращаясь к Строганофф, сказал Ланжевен. – Ничего не говорил. Кто это?

– Карл Фройберг, бывший хозяин. Здесь был его кабинет, – Строганофф окинула портрет взглядом и неодобрительно покачала головой. – Насколько самовлюблённым надо быть, чтобы повесить на стену самого себя? Он умер много лет назад. Не знаю, были ли у него наследники, но если и да, то театром они точно не интересовались. Я выкупила здание у города. Мне по секрету сказали, что, если бы не я, летом его бы снесли.

Не отрывая взгляда от картины, Ланжевен прошёл дальше в комнату, повесил своё пальто на стул около старого тяжёлого письменного стола на львиных лапах.

– Пожалуйста, оставьте нас наедине, – попросил он. – Я попробую разговорить его и узнать, чего он хочет.

Строганофф пожала плечами.

– Как скажете. Мы будем внизу.

Чуть позже, спускаясь по лестнице, Аркрайт спросил:

– Ты что, серьёзно ему заплатишь?

Строганофф бросила на него косой взгляд.

– Ну да. Как и за любую работу. Ты что-то имеешь против?

– Молоть языком – не работа.

– Дикторы на радио, учителя и мозгоправы с тобой бы поспорили.

Аркрайт с досадой покачал головой.

– Да этот Ланжевен же всё выдумал! Увидел портрет и уцепился за него. Согласен, конечно, такая рожа, как там – сама по себе паранормальное явление. Но… Призрак? Серьёзно? Вот ты, ты сама. Ты же видишь привидений. Этого типа ты хоть раз видела?

Они вошли в пустующий пыльный театральный буфет. Тут стояли круглые столики, а вот стулья унесла река времени. Строганофф с небрежной грацией запрыгнула на барную стойку и уселась там.

– А ты нисколечко не заинтересовался вопросом после знакомства с Никласом Хэмфри, да? – сказала она. – Я вот постаралась восполнить пробелы в образовании. Ты же не думаешь, что все призраки одинаковые? Они ведь всё-таки тоже люди, а людей одинаковых не бывает. Одни хотят, чтобы их замечали, другие – нет. Наш бедный недотёпа Никлас был очень неопытным привидением, он и вернулся-то меньше чем на сутки. А Фройберг, возможно, обитает здесь не один десяток лет. К тому же настроен он не очень-то дружелюбно. Логично предположить, что он нарочно прячется и пакостит исподтишка. Но даже старому матёрому призраку не спрятаться от человека с… особыми способностями. Судя по тому, что я слышала про Ланжевена, это вам не просто пожить рядом с волшебным существом и нахвататься от него всякого, как мы с тобой. У этого господина настоящий дар. Так что предоставим действовать ему.

Аркрайт пожал плечами.

– А я всё равно считаю, что это крысы строят в стенах собственное скоростное метро.

Строганофф рассмеялась, а потом крикнула в открытую дверь:

– Венди! Эй! Да-да, я к тебе обращаюсь! Поди-ка сюда, да поскорее! Я ещё не решила, уволить тебя или нет!

В качестве наказания за неосторожность на рабочем месте, чуть не приведшую к несчастному случаю, Строганофф отправила Венди в кафе через дорогу за кофе и сэндвичами. Девчонка надула губы и попыталась оспорить приговор, но Строганофф сделала вид, что собирается отвесить ей подзатыльник, и Венди, юрко увернувшись, выбежала из буфета.

Она успела выполнить поручение и вернуться обратно с подносом еды – Виктор, увязавшийся за сестрой, тащил огромный раскалённый кофейник, – а Ланжевен так до сих пор и не вернулся со своих переговоров.

Строганофф подошла к столику, налила себе полную чашку. Откусила овсяное печенье с изюмом и тут же состроила гримасу.

– Они что, перепутали тесто со строительным раствором?! Его словно в прошлом году испекли!

– Хочешь завтра пойти со мной на встречу с Олбриджем? – предложил Аркрайт, отхлёбывая кофе, который, если честно, был немногим лучше печенья. Он подумал было попробовать бутерброд с ветчиной, но засомневался, безопасно ли это для здоровья. – Он назначил свидание чуть ли не в “лучшей кондитерской города”. Проверим, правда ли она так уж хороша.

Строганофф на раскрытой ладони протянула надкусанное печенье Раджешу, и тот тут же принялся им хрумкать. Если этот тигр любил хоть что-то столь же сильно, как свою хозяйку, то это подачки со стола.

– Так что у тебя за дела с Олбриджем? – спросила Строганофф.

– А, да, я так и не сказал. Он наш новый клиент.

Она удивлённо вскинула брови.

– Серьёзно? И по какому делу?

Ответить Аркрайт не успел: в комнату наконец вошёл Ланжевен. Вид у него был такой, будто ему весь вечер пришлось развлекать на балу чью-то вздорную старую тётушку.

– Дрянного кофе? – любезно предложила ему Строганофф. – Доисторического печенья?

– Нет, благодарю, – рассеянно отозвался медиум. – Что ж, мы поговорили с господином Фройбергом… – тут парень досадливо поморщился, – да-да, господин Фройберг, прошу извинить меня за то, что буду говорить о вас в третьем лице, как будто вас тут нет… Так вот, мы поговорили с господином Фройбергом, и теперь его чувства мне более или менее понятны. Видите ли, этот театр был делом всей его жизни, его миссией, его страстью. Даже если не приносил больших доходов, а под конец и вовсе разорился… Но речь не об этом. Господин Фройберг любил его. Вот что главное. И теперь… – На лице у Ланжевена отразилась неловкость. – Коротко говоря, он возмущён, что его театр достался “кучке грязных паяцев”. – Он смущённо кашлянул. – Это не мои слова.

Брови Аркрайта так и поползли вверх. Нет, ну каково нахальство! Впрочем, надо было отдать Ланжевену должное – с такой актёрской игрой ему бы самому выступать на сцене. Может, Анне стоит взять его в труппу?

– Вот оно что, – спокойно сказала Строганофф. – Хорошо, что этот вопрос разъяснился. Вот только теперь это мой театр.

– Разумеется, – начал Ланжевен. – Только…

Он вдруг оборвал сам себя на полуслове и, двигаясь с удивительным для его тучной фигуры проворством, схватил Строганофф за плечи и рывком оттащил от стола.

Аркрайт даже думать ни о чём не стал. Секунда, доля секунды – и он уже был на полпути к Ланжевену, готовый ударить его по жирной роже. Но тут огромный кофейник зашатался – и рухнул Аркрайту прямо под ноги. Загрохотало, будто в летнюю грозу; кофе обжигающей чёрной волной хлынул на пол. Брызги ужалили кожу Аркрайта даже через ткань брюк.

– Что за… – выдохнул он.

Он своими глазами видел: проклятая посудина стояла в центре стола. Не на краю, где её легко было бы столкнуть случайным неловким движением. И её, чёрт побери, никто и пальцем не касался.

– Я прошу прощения, – мягко сказал Ланжевен, отпуская Строганофф. Если бы не он, кофе мог бы здорово её ошпарить. Медиум устало потёр лицо ладонями. – Господин Фройберг, если вы будете продолжать в том же духе, мы с вами так ни к чему и не придём.

– Это он сделал? – тупо спросил Аркрайт.

– Да, – просто ответил Ланжевен. – Не хотел бы я водить с ним знакомство при жизни. – Он повернулся к Строганофф. – Мне не удалось добиться от самого господина Фройберга, чего же он хочет. Ну, то есть удалось – он снова и снова повторяет “пусть убираются, пусть убираются, пусть убираются”. Но, если позволите, у меня есть идея, которая может сработать для обеих сторон.

– Выкладывайте, – велела Строганофф.

– Если всё, что говорят о знаменитом бродячем цирке мадам Строганофф – правда, – Ланжевен опустил глаза и без страха улыбнулся Раджешу, который деликатно обнюхивал его руку, – а я уверен, что так оно и есть, то вы уж точно не кучка грязных паяцев. И, может быть, наш общий друг найдёт в себе силы с этим согласиться, если увидит всё своими глазами. Устройте для него закрытый показ. Докажите, что достойны того, чтобы занимать это прекрасное здание. Лучше всего выделить для господина Фройберга свою собственную ложу, пусть она всегда будет свободна для него и во время будущих представлений. В знак уважения. И, конечно, не советую занимать его кабинет. Спокойно работать там всё равно вряд ли удастся.

Тут Аркрайт, который всё ещё краем глаза наблюдал за кофейником, чтобы убедиться, что тот ничего больше не выкинет, удивился ещё раз. Он-то ожидал, что Ланжевен предложит провести какой-нибудь ритуал изгнания, церемонию очищения или, на худой конец, спиритический сеанс. Естественно, за небольшую, пустяковую плату (примерно равную месяцу доходов какого-нибудь не очень зажиточного горожанина, но всё лучше, чем жить с опасным разгневанным духом, верно?).

– А не многовато ли чести?! – фыркнула Строганофф. – Чёрта с два я буду выказывать уважение мерзавцу, который чуть не убил мою акробатку!

Ланжевен помедлил, как будто сомневался, говорить или нет.

– Я не хочу его защищать, – наконец произнёс он. – Особенно если кто-то пострадал. Но я напомню факты. Речь о выжившем из ума мёртвом старике, который в ужасе смотрит, как у него отбирают последнее, что у него оставалось.

Строганофф скривила губы. Аркрайт хмыкнул:

– Погоди, я думал, что ты медиум, а ты, оказывается, адвокат!

На лице у Ланжевена не дрогнул ни один мускул.

– Господин… – начал он, ожидая, пока ему подскажут имя.

– Аркрайт.

– Рад знакомству. Господин Аркрайт, нет, я не адвокат. Но в моей работе иногда приходится говорить за тех, кого больше никто не слышит.

А фразочка ничего. Интересно, долго он её выдумывал, чтобы потом со значительным видом вбрасывать в беседу, будто козырный туз?

– Призраки остаются в нашем мире не по своей воле, – сказал Ланжевен, – потому что нельзя лишь усилием воли перестать испытывать обиду, боль, злость. Или, наоборот, любовь, тревогу за близких, чувство долга. Если скажете, что лично вы на это способны, что ж, я сниму перед вами шляпу, но большинство настоящих людей так не может. Чаще всего привидения – это тени тех, у кого в душе был разлад, и иногда страшно даже представить, какой. Вы ведь знаете, что сила действия равна силе противодействия? С духами умерших бывает очень сложно справиться… насильственным путём. Но обычно их можно уговорить. Подкупить. Утешить. – Он снова посмотрел на Строганофф. – В этом здании газовый свет. Если вы не хотите, чтобы в один прекрасный день оно взлетело на воздух, потому что спичка сама собой чиркнула о коробок, то вам придётся или съехать, или умаслить сумасшедшего деда, с которым бесполезно спорить. Вот и всё, что я могу сказать. Решать вам.

С этими словами он учтиво поклонился и направился к выходу.

– Погодите, – слегка растерянная, Строганофф подалась за ним вслед. – Сколько я вам должна?

– О, бросьте, – отозвался Ланжевен. – Я ведь ничего не сделал.

Знатоки архитектуры часто называли круглую вымощенную брусчаткой площадь Флоры одним из украшений города. Она была выполнена в виде единого ансамбля в стиле изящного ар-нуво. Конечно, кованые решётки, воздушные балкончики и барельефы на фасадах уже успели облупиться, а стены потемнели от выхлопа автомобилей, которых становилось на улицах всё больше и больше, но даже так это местечко оставалось вполне симпатичным.

Чего Аркрайт не понимал, так это фонтана, давшего площади её имя. Посреди круглой чаши была установлена фигурка женщины, увитая гирляндами из листьев. На плече у неё на манер бурдюка лежало огромное соцветие вроде колокольчика, блюющее богине на грудь мощной пенной струёй воды.

В окнах кондитерской, где ждал Олбридж, тоже были цветы, но не каменные, а настоящие. Это как-то сразу подкупало. Не то чтобы Аркрайта так уж умиляли всякие петуньи и фрезии, но было в них что-то искреннее. Большие вазоны у входа, в которых сейчас темнели вечнозелёные еловые лапы, намекали, что летом здесь и вовсе разворачивается то самое царство Флоры. Над дверью красовалась вывеска: “Чайная гостиная леди Кларк”.

– То есть ты действительно собираешься провести закрытое представление для призрака? – спросил Аркрайт, поднимаясь на крыльцо. Всю дорогу они обсуждали вчерашние события, Карла Фройберга, Ланжевена и его вердикт, но так ни к чему и не пришли.

Он толкнул дверь и пропустил Строганофф вперёд. Миленькое кафе было украшено лентами и бумажными гирляндами, словно к какому-то празднику; нос сразу атаковали запахи корицы, шоколада и апельсиновой корки.

– Видимо, да. – Строганофф пожала плечами. – А что такого? Попытка не пытка. Вдруг он и впрямь уймётся. Ланжевен прав: проделки нашего неупокоенного соседа становятся менее и менее безобидными. Нельзя просто оставить всё как есть.

Аркрайт хотел было ответить, но не успел: Олбридж, сидящий за столиком у окна, уже заметил их и поприветствовал благосклонным кивком. Как будто он какой-нибудь мифический царь, ни больше, ни меньше! Вообще-то Аркрайт не привиредничал, когда речь шла о выборе клиентов, лишь бы платили, но его вдруг прошила острая тоска о том, что он не расследует ограбление лавки старьёвщика или склада где-нибудь в трущобах.

– Здравствуйте, здравствуйте, – благодушно поприветствовал Олбридж и сделал глоток своего чая со сливками. На столе перед ним красовалась сцена беспощадной расправы – добрая полудюжина тарелок со сдобными крошками, каплями варенья и остатками крема. – Детектив Аркрайт, рад вас видеть. А это ваша…

– Аннализа Строганофф, – поспешил представить Аркрайт, пока Олбридж не сболтнул что-нибудь, за что Анна его ударит. – Моя напарница.

Жирдяй окинул Строганофф с головы до ног быстрым, пристальным, цепким взглядом опытного оценщика из ломбарда, и у Аркрайта у самого зачесались кулаки. Он не сомневался, что Олбридж тут же выставил этой женщине-чуду, женщине-целой вселенной оценку от одного до десяти, и оценка эта была невелика.

Ещё бы. Мужчины, похожие на чёртовы бурдюки, почему-то больше всех хотят, чтобы у их женщин были пышные груди, изящные лодыжки и гладкие личики шестнадцатилетних. Аркрайту захотелось сплюнуть. Какая же мерзость.

– Рад, что вы пришли, – безоблачно продолжал Олбридж в счастливом неведении относительно чувств детектива, которого нанял. – Мне хотелось показать вам это местечко. Я всем всегда его рекомендую. Открылось всего год назад, но здесь лучшие пирожные и булочки в городе! Сам господин мэр оценил их по достоинству. К слову, сегодня он наверняка почтит нас своим присутствием. – Олбридж щёлкнул крышкой часов, взглянул на время. – Скоро здесь соберётся изрядное общество! В час дня хозяин обещал презентовать нам совершенно новый невиданный десерт, так что все гурманы… О, а вот и он сам! – Он взмахнул рукой. – Джордж, голубчик! Будьте добры, подойдите к нам!

Пухлый паренёк с подносом, которого Аркрайт сначала принял за официанта, поспешил к их столу. Ему было лет двадцать пять, ну, край двадцать семь, никак не больше.

– Да, господин Олбридж? – тон его был учтивым, но на круглом лице ясно читалась нервозность. Немудрено – перед такой-то важной персоной! – Чем могу помочь?

– Позвольте представить Джорджа Оливера, – со снисходительной улыбкой проговорил Олбридж, – владельца данного заведения, а также главного кондитера. Хотя я бы скорее сказал, волшебника! Вы в жизни не ели такой вкуснятины!

Аркрайт кивнул Оливеру, взглядом пытаясь передать ему своё искреннее сочувствие. Нет, преданные постоянные посетители – это замечательно, но регулярно терпеть Олбриджа? Бедный малый.

– Благодарю, – сказал Аркрайт, – но, пока у нас есть время до вашего сеанса гипноза, давайте поговорим о деле.

Олбридж жестом отослал Оливера, и тот поспешил к другим клиентам. Аркрайт продолжил:

– Итак, речь шла о том, что вас хотят убить. Насколько я помню, в реальности на это нет прямых указаний. Тем не менее, вы уверены. – Он правда очень старался держать свой сарказм в узде и просто перечислять факты. – Что ж, давайте тогда зайдём с другой стороны. Кому может быть выгодна ваша смерть? Знаете ли вы кого-то, кто желает вам зла? Завистники, конкуренты?

Лицо Олбриджа приняло искренне недоумённое выражение.

– Желает мне зла? – повторил он. – Помилуйте! Меня все любят.

Он произнёс это таким тоном, что стало ясно: он верит в это на тысячу процентов, и нет в мире силы, способной его разубедить.

Аркрайт подавил тяжёлый вздох.

– А герои ваших комиксов? Может, вы рисовали политические карикатуры, которые могли кого-то задеть?

– О, нет, – отмахнулся Олбридж. – Никакой политики. Мне это не интересно. Только безобидный юмор.

Безобидный, да уж. Интересно, что бы сказала на это его племянница?

Словно прочитав его мысли, Строганофф, которая до сих пор слушала молча, подала голос:

– Что насчёт ваших наследников? У вас есть завещание? По слухам, ваше состояние вполне способно толкнуть на преступление.

– Вы правы, я не бедствую, – Олбридж гордо выставил вперёд свой объёмистый живот – наверное, пытался выпятить грудь, но получилось что получилось. – И, разумеется, моё завещание хранится у нотариуса. Умирать я, конечно, не собираюсь, но мужчине следует держать свои дела в порядке, как считаете? Часть денег отойдёт Академии Художеств на учреждение стипендии для молодых дарований, остальное получит Бэтси… Моя племянница, Элизабет Олбридж. Но чтобы моя маленькая Бэт столкнула старого дядю с лестницы из-за нескольких тысяч!.. Да эта мямля мышь туфлей пристукнуть не сможет, даже ради спасения собственной жизни. Совсем никакого характера. Поскорей бы кто-нибудь сжалился и взял её замуж, боюсь, одна она пропадёт.

Тут Олбридж снова посмотрел на часы и встал из-за стола.

– Нам уже пора идти. Но для начала прошу меня извинить…

И он, насвистывая, удалился в сторону уборной.

Мгновение Аркрайт и Строганофф молча смотрели ему вслед. Потом Строганофф сказала:

– Честно? Если его правда убьют, я лично жалеть не стану.

– Я тоже, – согласился Аркрайт, поднимаясь. – Но клиент есть клиент.

Раз уж у него появилась пара минут, он воспользовался случаем внимательнее оглядеть заведение. На самом деле, для восторгов Олбриджа были причины. В кафе действительно царил уют: чистенько, аккуратно, накрахмаленные скатерти на столах, мягкие плюшевые стулья – розовые, но не раздражающего поросячьего оттенка или утомительного цвета фуксии, а как раз приятные глазу. Да и десерты в стеклянной витрине действительно выглядели весьма изысканно. Аркрайт сладкое не жаловал, но оценить руку мастера ему ума хватало.

Потом его внимание привлекли картины на стенах. Кажется, что-то подобное можно было увидеть в самых смелых музеях современного искусства. Создавалось ощущение, будто кто-то просто случайно пролил краску на холст, а потом, чтобы добро не пропадало, решил объявить это законченным творением. Цветные мазки и пятна, переходы, пузыри… Кажется, газеты называли такой стиль авангардной живописью, и она смотрелась странно чужеродно в изящном пастельном интерьере.

Аркрайт остановился перед одним из полотен, вгляделся в него повнимательнее. Ему довелось побывать на выставке Нового Художественного Объединения, и он видел там похожие работы, но так и не решил для себя, считает авангардистов визионерами или мошенниками.

– Это дождь! – вдруг радостно воскликнула Строганофф, неслышно подошедшая сзади. Она оперлась Аркрайту на плечо, повернулась к Оливеру, стоящему за прилавком. – Это ведь дождь, правда? Потоки воды на стекле. И женщина в красном пальто.

Аркрайт нахмурился, пытаясь увидеть то же, что видит она. А ведь и правда: теперь он мог представить себе, что серые и голубые наклонные полосы – это капли дождя, сбегающие по окну. И эта фигура за ними, как бы снаружи, на улице… Она была изображена всего парой мазков, но художнику каким-то образом удалось передать энергию, упругий, стремительный шаг.

– Я знаю, что это, – Строганофф, не отрываясь, смотрела на картину, и в глазах у неё стоял туман. – Это вот как бывает, когда сидишь в ресторане, или в трамвае у окна, смотришь на проходящих мимо людей и вдруг видишь одного из них, и тебя как током пронзает: вот оно. Как будто за секунду осознаёшь, что это кто-то, с кем вы судьбой связаны, как в той сказке, где людей, которые должны встретиться, соединяет невидимая красная нить, и ты как будто у себя внутри разом проживаешь целую жизнь с ним вместе, и… – Она выдохнула. – А потом мгновение кончается, человек проходит мимо, и ты больше никогда его не встретишь.

Аркрайт с удивлением уставился на неё, ошарашенный силой её чувства. Он привык видеть Строганофф спокойной и насмешливой, расслабленно-собранной одновременно, но не… такой.

Джордж Оливер весь подался вперёд.

– О-откуда?.. – запинаясь, спросил он. – Вы знали Терезу? Или…

Он вдруг торопливо вышел из-за прилавка, снял картину со стены и показал Строганофф оборотную сторону. На ней чернильным карандашом было подписано: “Красная нить судьбы”. Ниже – дата в позапрошлом году и размашистая подпись, наверное, инициалы автора, но толком и не разберёшь.

– Ого, – непривычно мягко сказала Строганофф, пробежавшись по названию кончиками пальцев. – Вот это я угадала. Нет, я не припоминаю знакомой по имени Тереза. Кто это?

– Моя жена. – Оливер взял картину в руки, и на мгновение Аркрайту показалось, что он сейчас обнимет её, прижмёт к груди. Вместо этого хозяин кафе просто повесил её на место.

– Как здорово, – Строганофф улыбнулась. – А она бывает здесь? Я бы хотела с ней познакомиться.

– Боюсь, не получится. – тихо сказал Оливер, не глядя ей в глаза. – Её не стало два года назад. Это её последняя картина.

Строганофф открыла рот. Закрыла снова.

– Мне так жаль, – наконец выговорила она. А что ещё тут скажешь?

– О, вот вы где! – Олбридж, словно слон в посудной лавке, шумно протолкался между столиков, подошёл к ним. – Ну что, детектив? Нам пора. Это недалеко, несколько минут ходьбы. Госпожа Строганофф может подождать нас здесь. Я в любом случае намерен вернуться к началу чаепития! – Он панибратски подмигнул Оливеру. – Ни за что на свете не пропущу сюрприз, который вы нам приготовили. К тому же здесь собирался быть и господин Янг. В кои-то веки увижусь с ним лично, а то всё секретари да посыльные…

Аркрайта вовсе не удивило, как Олбридж походя отмёл Строганофф, словно не верил, что женщины вообще хоть на что-то годятся. Впрочем, та сделала вид, будто ничего не заметила.

– Договорились, – сказала она. – Как раз успею перепробовать всего по одному.

В отличие от призраков, в гипноз Аркрайт скорее верил, чем нет, ведь тот как-никак болтался на самом краешке науки. Однажды он прочитал в толстом медицинском журнале, что где-то за морем свидетелей преступления подвергали гипнозу, чтобы помочь им вспомнить особые приметы подозреваемых и другие важные детали. Если подсознание Олбриджа действительно пыталось что-то ему сообщить, то попытаться поговорить с этим самым подсознанием напрямую казалось вполне неглупой идеей.

Роль Аркрайта заключалась в том, чтобы сидеть рядом и внимательно слушать, ничего не упуская. Оставалось только надеяться, что в трансе Олбридж не сболтнёт лишнего, и Аркрайта не будут остаток жизни мучить кошмары о пикантных подробностях его интимной жизни.

Гипнотизёр оказался лысым мужиком с квадратной челюстью и такими широкими плечами, что ему больше пристало бы работать вышибалой. Аркрайт даже принялся машинально вспоминать, не видал ли его в какой-нибудь заплёванной грязной пивной. Гипнотизёр усадил Олбриджа в кресло; Аркрайт, не привлекая особого внимания, устроился на скамье у входа.

– Когда я отсчитаю обратно от десяти до одного, вы уснёте, – с лицом, серьёзным, как у дюжины профессоров, говорил гипнотизёр. – При этом вы сохраните способность говорить. Вы вспомните любые необходимые факты, как бы глубоко они ни были спрятаны в памяти, сопоставите их, проведёте все нужные связи и ответите на вопрос: кто и почему хочет вас убить?

Олбридж с важным видом кивал в ответ, как будто не сомневался, что именно так всё и будет.

Аркрайт вдруг с досадой подумал, что нужно было заранее заручиться разрешением задавать пребывающему в трансе Олбриджу вопросы. Вот ведь!.. Впрочем, ладно. Если что, он влезет и без спроса, а пока не помешает послушать, что Олбридж расскажет сам. Вдруг удастся хоть за что-нибудь зацепиться.

– Готовы? – спросил гипнотизёр и, получив утвердительный ответ, начал свой мучительно медленный обратный отсчёт: – Десять… Девять…

Аркрайт пристально следил за Олбриджем и выражением его лица.

– Восемь… Семь… Шесть…

Серьёзно? Да если бы подрывник из Гластоншира считал так же медленно, прежде чем привести в действие свою самодельную бомбу, то его жертвы успели бы не то что уйти с рыночной площади, но и вообще из города уехать – от греха подальше.

– Пять… Четыре…

Олбридж сидел в своей прежней расслабленной позе, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Чёрт, да может он наконец перестать?!

– Три…

Гипнотизёр стоял перед своим клиентом, широко расставив ноги, неподвижный, как статуя. Шевелились у него только губы.

– Два…

Аркрайту в голову вдруг пришла глупая мысль о том, что именно в этот момент кто-нибудь должен был бы чихнуть или громко испортить воздух. Вышло бы весьма театрально.

– Один.

Уронив это последнее слово, тяжело, словно камень, гипнотизёр замолчал. В комнате повисла тишина.

Потом Олбридж спросил:

– Эм-м… И что теперь? – Он развёл руками. – Я не сплю. Я в этом положительно уверен. Вот, смотрите, – он сделал вид, что щиплет себя за руку. – Видите? Бодр, как никогда.

Гипнотизёр задумчиво постучал костяшкой указательного пальца по подбородку.

– Что ж, – сказал он. – Я предупреждал, что не каждый поддаётся гипнозу. Очевидно, вы один из тех, кого невозможно ввести в транс.

– Что?! Не может быть! – Олбридж казался уязвлённым до глубины души. – Попробуйте ещё раз.

– Бесполезно, – невозмутимо возразил гипнотизёр. – Если сразу не вышло, значит, не получится вовсе. Благодарю за обращение. Всего вам хорошего.

Аркрайт его аж зауважал.

– Фигляр! – горячился Олбридж, когда они вышли из приёмной. – Шарлатан! А ведь его рекомендовали уважаемые люди! Придётся искать другого… Ну да чёрт с ним. Сначала чаепитие у “Леди Кларк”, потом всё остальное.

Что и говорить, пирожные у Оливера и впрямь должны быть волшебные, раз этот увалень ставит их превыше угрозы собственной жизни.

Впрочем, без иронии, “волшебные” – это, похоже, было ещё слабо сказано. Вот, например, Строганофф, сидящая за тем же столиком у окна, уплетала свою булочку с кремом и малиной с таким неприличным урчанием, что у Аркрайта аж кровь к лицу прилила – да и, признаться, не только к лицу. Примерно такие звуки издавал Раджеш, когда ему приносили от мясника огромный кус свежайшей говядины на мозговой кости.

Аркрайт с изумлением поймал себя на том, что ревнует Строганофф к этой проклятой булке.

– О, так быстро? – сказала она с полным ртом, некультурно облизывая пальцы, и салфеткой смахнула крошки с усов.

– Ничего не вышло, – отозвался Аркрайт и с определённым злорадством добавил: – Вставай. Время наконец заняться настоящей работой.

– А я что, по-твоему, баклуши бью? Мне вообще-то нужно подыскать поставщиков для нашего будущего театрального буфета. – Тем не менее, она встала, потянулась, едва не достав руками до низкого потолка. До чего же Аркрайт любил острые, тонкие, вытянутые линии её тела! – Ладно. С чего начнём?

– С милой маленькой толстой Бэт. С чего же ещё?

Хоть Олбридж и считал, что допрашивать Элизабет – пустая трата времени, адрес он им всё-таки продиктовал. Строганофф настояла на том, чтобы заехать в театр и взять с собой Раджеша. В этом был смысл: раз уж они собирались наведаться к потенциальной убийце, то стоило озаботиться собственной безопасностью. Да, Олбридж утверждал, что у его племянницы кишка тонка, но… Как там говорится? В аду нет демона страшнее разгневанной женщины? Олбридж ославил беднягу Элизабет на весь мир, и, честно, если бы Аркрайт был присяжным, он без колебаний оправдал бы её на суде.

Мотив мести за постоянные насмешки подчинялся хоть какой-то логике. Трудно было представить, как престарелый ректор Академии Художеств нанимает охотника за головами, чтобы поскорее получить деньги, которые даже не сможет потратить как вздумается. Впрочем, Аркрайт допускал, что наведается и в Академию, просто на всякий случай.

Зависит от того, что скажет Элизабет.

Дом племянницы Олбриджа, небольшой неопрятный коттедж, давно нуждался в покраске. Лужайку перед ним как будто не стригли и не пололи сто лет. Даже засыпанная галькой дорожка к крыльцу начинала зарастать бурьяном. Можно было подумать, что здесь вообще никто не живёт. Может, ошибка в адресе? Аркрайт с сомнением постучал в дверь.

Ответа не было.

Он попробовал снова, с тем же результатом. Строганофф склонилась к Раджешу и приказала:

– Просись!

Тигр тут же поднялся на дыбки и принялся скрестись в дверь когтистыми лапами, издавая при этом мяуканье, больше похожее на пароходный гудок.

Такое игнорировать не смог бы и мёртвый. В доме послышались тяжёлые шаги и как будто бы приглушённая ругань, после чего дверь открылась, и на пороге показалась…

Толстуха Бэт.

Аркрайта поразило, сколь точно Олбридж передал в своих комиксах её черты. Сходство было поразительным. Оказывается, художнику даже не пришлось преувеличивать для комического эффекта – его карандаш был безжалостно правдив. Перед Аркрайтом стояла женщина-гора, женщина-дирижабль; казалось, стань она ещё чуть больше, и у неё появится собственная сила притяжения, как у космических тел.

– Фотокарточка с толстухой Бэт – пятьдесят фунтов, – устало сказала она вместо приветствия. – Автограф – ещё двадцатка. Ну, где там ваш номер “Ведомостей”? Что подписать?

Стыдно, но встреча с Элизабет лицом к лицу выбила Аркрайта из колеи. Неизвестно, сколько ещё он стоял бы с открытым ртом, как дурак, если бы Строганофф сердито не оттолкнула его и не заговорила сама:

– Госпожа Олбридж, добрый день. Этого идиота зовут Аркрайт. Я – Аннализа Строганофф. Мы частные детективы. Пожалуйста, уделите нам минуту.

Элизабет не спешила впускать их в дом, даже Раджеша, который обычно исправно заставлял людей или застывать от страха, или таять от умиления. Она заполняла собой весь дверной проём, так что войти против её воли не было ни единого шанса. Аркрайт отстранённо подумал, что эта женщина, наверное, здорово показала бы себя в футболе, стоя на воротах, и мысленно сам себе надавал тумаков. Какого чёрта? Профессионал он или нет? Они пришли по делу, а то, как выглядит и сколько весит Элизабет Олбридж, не касается никого, кроме неё самой.

Аркрайт вновь вернул себе осанку и выражение настоящего детектива – прямая спина, лицо деловое и постное.

– Мы здесь из-за убийства вашего дяди, – сказал он.

Это был один из его излюбленных приёмов: огорошить подозреваемого сразу, в лоб, и наблюдать за его реакцией. Те, у кого совесть была нечиста, часто выдавали себя – бледнели, потели, судорожно начинали всё отрицать…

С Элизабет не случилось ничего подобного.

Вместо этого в глазах у неё загорелась хищная, ликующая радость.

– Его убили?! – она в возбуждении запустила пальцы-сосиски в волосы. – Неужели! Когда? Как? – Женщина сделала шаг в сторону, жестом приглашая гостей войти. – Вы нашли виновника? Он сейчас в тюрьме? Расскажите мне всё, я должна знать, кому и куда послать коробку конфет и лучший коньяк!

Аркрайт, не перебивая её, прошёл из прихожей в гостиную. Взгляд сразу упал на диван, продавленный так сильно, словно на нём регулярно дремал чей-то ручной бегемот. На кофейном столике стояла открытая жестянка с печеньем. Раджеш немедленно принялся вертеться возле лакомств – небось, ещё с улицы их учуял, у королевских тигров ведь нюх в семьдесят раз острее, чем у собаки. Или в сто?..

– Мы здесь из-за будущего убийства, – поправился он, сделав вид, что просто случайно оговорился, пропустив это важное слово. – Господин Олбридж считает, что на него готовится покушение. Он нанял нас, чтобы разузнать детали.

– О. Вот как. – Радость в голосе Элизабет тут же потухла, словно задутая свеча. Она криво усмехнулась. – И вы, разумеется, думаете, что покушение готовлю я.

– Нельзя не заметить, что известие о его предполагаемой смерти вас нисколько не огорчило, – хмыкнул Аркрайт, не глядя на неё. Засунув руки в карманы, он изучал фотографии на каминной полке. Разумеется, ни одной, где малютка Бэтси позировала бы вместе с любимым дядюшкой.

– В день, когда он сыграет в ящик, я напьюсь, как портовой грузчик, и буду распевать “Вот и радость пришла”, – ничуть не смущённая, хмыкнула Элизабэт. Она опустилась на диван, и тот протяжно заскрипел под ней, словно жалуясь на тяготы жизни. – Но убивать его? Увольте. Он достаточно попортил мне жизнь. Не хочу вдобавок ко всему оказаться из-за него на виселице. Этот мерзавец того не стоит.

Аркрайт прикусил язык, чтобы вслух не ляпнуть, что для неё пришлось бы строить виселицу новой, усиленной конструкции. Чёрт побери, да что с ним такое? Строганофф наверняка устроит ему выволочку, когда они тут закончат, и будет права.

– Вы… Собираете коллекцию? – негромко спросила Строганофф. Она взяла с книжной полки подшивку последних страниц “Ведомостей”, тех самых, что с комиксами, и теперь медленно пролистывала её от конца к началу. – Подумать только. Здесь выпуски за последние десять лет!..

– Ну да, – сказала Элизабет. – А что такого? Должна же я быть в курсе собственных приключений. Глупо было бы делать вид, будто я не знаю, что надо мной каждое воскресенье смеётся вся страна. Может, всё-таки подписать вам одну? Фотоаппарат, если что, в соседней комнате. Там свет лучше.

Щёки Строганофф вспыхнули от досады и стыда. Аркрайт знал не так-то много вещей, способных заставить её покраснеть.

– Я вовсе не это имела в виду. Я думала…

– Я знаю, что вы думали, – спокойно сказала Элизабет. – И что думает он, – она указала на Аркрайта. – И все остальные. Рядом со мной любой без исключения думает только одно: “Боже, до чего же она жирная”.

Аркрайт смущённо кашлянул, не торопясь поворачиваться к ней лицом. Ему ни за что не хватило бы силы духа показать этой женщине, что она угадала.

– Не стесняйтесь, – продолжила Элизабет. – Ведь это чистая правда. На правду не обижаются. Так, по крайней мере, все меня убеждают. Ведь нет ничего обидного в том, чтобы назвать корову коровой, верно? А, или вот ещё: мне нужно быть выше этого. На меня могут глазеть, показывать пальцами, обзывать китом и баржей, рисовать про меня чёртовы смешные картинки, но обижаться или плакать я не имею права, потому что должна быть выше и лучше. Если меня это задевает, то я сама виновата – всё принимаю слишком близко к сердцу. А ведь все эти идиоты, пристающие ко мне с непрошенными лекциями о питании и физкультуре, на самом деле желают мне добра! Они беспокоятся о моём здоровье, ведь тучность вредна для сердца, для коленей и бог знает для чего ещё, ну и, конечно, пока я не похудею, мне будет трудно рожать детей! – Она яростно дёрнула головой, указывая на Строганофф тремя своими подбородками. – И ничего, что у неё вон вообще усы! Представить боюсь, какой там бардак с гормонами, она наверняка не сможет забеременеть, даже если не будет слезать с мужа день и ночь напролёт, но к ней-то наверняка никто не суётся с советами, ведь она худая!

Сила её чистой, наверняка давно сдерживаемой ярости, так поразила Аркрайта, что он всё-таки повернулся к Элизабет лицом. Страшно подумать, сколько у неё накипело на душе, раз уж она готова вывалить такое на первых встречных!

Впрочем, её вспышка гнева закончилась так же быстро, как и началась. Казалось, Элизабет успокоилась.

– Не думаю, что без дяди Адама мне было бы намного легче, – сказала она с горькой усмешкой, будто подводя итог. – Но ему обязательно нужно было подлить масла в огонь. Интересно, а его-то почему все так любят? Он ведь тоже жирный, но почему-то всем нравится. Даже после того, как из-за него люди погибли.

Аркрайт застыл. Его внутренняя ищейка сделала стойку.

– Что вы имеете в виду, Элизабет? – осторожно спросил он. – О каких людях речь?

– О тех двух бедолагах в “Пассаже”, конечно. – Она как-то странно посмотрела на Аркрайта. – Ну, давка в “Пассаже” два года назад. Не говорите, что не слышали.

– Слышали. – Строганофф отложила свою подшивку комиксов и подошла к ним поближе. – Но… Как с этим событием связан ваш дядя?

Элизабет тяжело вздохнула и с трудом поднялась на ноги. Раджеш тут же, что твой кот, запрыгнул на пригретое местечко. Элизабет подошла к бюро, стоящему у стены, и, порывшись в ящиках, отыскала пожелтевшую от времени газету – не “Ведомости”, выходящий гораздо меньшим тиражом “Вечерний привет”. Вручила её Аркрайту.

– Он выкупил почти весь первый тираж, – пояснила она, – и его адвокаты обещали засудить редакцию, если она посмеет снова упомянуть его имя. Но несколько десятков выпусков успели продать. Мои друзья достали один экземпляр специально для меня.

Набранный огромными буквами заголовок на передовице гласил: “ТРАГЕДИЯ НА ВЫСТАВКЕ ИСКУССТВ”. “Выставка искусств”? Так вообще говорят? Аркрайт хмыкнул себе под нос: интересно, автор этой статьи долго проработал в “Вечернем привете”?

Он пробежал заметку глазами. “...Событие, призванное разжечь в публике интерес к прекрасному… Единственная в своём роде возможность не только увидеть и приобрести картины, скульптуры и прочие произведения искусства, но тут же, на месте, познакомиться с их создателями… Гостями “Пассажа” стали как начинающие, так и снискавшие славу художники, в том числе многоуважаемый Адам Олбридж, который должен был ответить на вопросы поклонников и раздать им автографы… ”

Вот оно! Аркрайт внимательнее вчитался в текст. “Однако то, что должно было стать радостным днём для всех присутствующих, к прискорбию, обратилось катастрофой. Мероприятие привлекло множество посетителей, и атриум “Пассажа” был заполнен до предела. При появлении господина Олбриджа публика пришла во вполне понятное воодушевление, которое вскоре переросло в давку…”

Дальше шло избыточное и явно фальшивое описание того, как люди в панике пытались выбраться из толпы, как задыхались, как падали и молились. Аркрайту стало противно, и он перевернул страницу.

Похоже, “Вечерний вестник” выкупил фотографию у кого-то, кто действительно был в “Пассаже” в те минуты, кто видел всё своими глазами и запечатлел своим объективом. Атриум засняли сверху, с одной из торговых галерей, и узкое пространство было черным-черно от набившегося туда народу. Аркрайт не смог разглядеть, сделан ли снимок уже в момент давки или незадолго до неё, но ему всё равно стало неуютно и смутно захотелось выйти на воздух.

“Семнадцать человек получили травмы”, – сообщала газета. – “Двое скончались. Редакция “Вечернего привета” выражает свои искренние соболезнования родным и близким Хелены Даррелл, посетительницы выставки, и Теренса К., художника-любителя”.

– Теренс К., – вслух сказал Аркрайт, обращаясь не то к Строганофф, не то к мирозданию в целом. – Откуда я его знаю?

Странно, что имя погибшего напечатали в таком виде. Просто не смогли узнать фамилию? Вряд ли. Говорите, художник? Так, может…

– Точно, – ответил Аркрайт сам себе. – Это псевдоним. Видел его картины на выставке Нового Художественного Объединения. – Он снова глянул на страницу. – “Художник-любитель”, ха! Дамы и господа из НХО, насколько я помню, его чуть ли не за гения почитают.

Строганофф взяла газету у Аркрайта, сразу заглянула в конец статьи.

– Двое погибших, – задумчиво проговорила она. Прошлась по комнате, присела на диван рядом с Раджешем, рассеянно почесала ему за ухом. – И, как я понимаю, Олбридж вышел сухим из воды.

– Формально он и не виноват, – заметил Аркрайт. – Расследование всей этой истории показало, что атриум “Пассажа” в принципе не приспособлен для такого количества народу. Всему виной дрянная организация и жадность владельца, но и тот кое-как сумел отбрехаться. Мэр обязал его выплатить компенсации пострадавшим плюс штраф, якобы в пожарный надзор – и всё. А ты говоришь, Олбридж! По закону ему нечего предъявить. В глазах правосудия он такая же жертва, как и остальные.

– Вот-вот, – поддакнула Элизабет. – Его законники говорили ровно то же самое.

– Да, ты прав. – Строганофф задумчиво постучала пальцем по губам. – Но... – Она пристально посмотрела на Аркрайта. – Это мы с тобой рассуждаем здраво, потому что у нас там никто не умер. Но если представить себя на месте близких Теренса или Хелены… Возможно, лично я бы захотела отомстить. И Олбридж как публичное лицо мог бы показаться мне самой очевидной из целей.

– Не исключено, – согласился Аркрайт. – Значит, едем в участок. Попробуем разузнать об их семьях. – Он уже направился было к дверям, когда вновь остановился и повернулся к Строганофф. – Или нет. Вы с Раджешем поедете в участок и выясните всё, что можно, о Хелене Даррелл и её родне. Может, хотя бы огромный чёртов тигр вдохновит их отставить свой кофе, поднять задницы и в порядке исключения действительно заняться работой. А я отправлюсь к ребятам из Нового Художественного Объединения. Если кто и может знать настоящее имя Теренса К., так это они.

– Хорошо, – кивнула Строганофф. – Встретимся через два часа у “Леди Кларк”? Я булочек вкуснее в жизни не ела. Клянусь, ты обязан попробовать.

– Рада, что смогла быть полезной, – Элизабет криво улыбнулась, даже не пытаясь скрыть сарказм. – Бога ради, не забудьте своего кота. Не хочу, чтобы он попортил мебель.

По пути к художественной галерее Аркрайт надеялся, что покойные госпожа Даррел и господин К. любезно подарят им какую-нибудь зацепку. Если нет, то придётся на всякий случай прорабатывать и семьи остальных семнадцати пострадавших. Видит бог, Аркрайт не был готов тратить на дело Олбриджа столько времени.

Если на то пошло, Аркрайт вообще ни на секунду не верил, что “дело Олбриджа” существует как таковое. Господи, и чем он только занимается? Пляшет на потеху богачу, придумавшему чёрт знает что на ровном месте!

Куратор галереи был одновременно занят деловой перепиской, подписью каких-то важных документов и ланчем (судя по запаху, сэндвич с тунцом). Однако Аркрайту удалось выбить из него, где находится студия Нового Художественного Объединения. Гляди-ка ты, не так уж и далеко, в ветхом, грязном и богемном районе неподалёку от центрального вокзала.

– Если не найдёте их на месте, я не удивлюсь, – с лёгкой брезгливостью заметил куратор, записывая адрес на листке с пятном от соуса. – Не уверен, что они размещаются там законно.

Интересно, как при таком отношении галерея вообще выделила пионерам нового искусства целых два зала для той выставки?

В указанном месте ждала незадача: Аркрайт уткнулся в глухой забор. Приколоченные к нему картонки гласили, что здание разрушается, а потому находиться в нём или рядом с ним небезопасно. Аркрайт хмыкнул себе под нос: ну да, почти обманули. Возможно, он действительно развернулся бы и ушёл думать, что дальше, если бы в заборе, притом на видном месте, не красовался вполне удобный лаз.

Прошлогодняя трава за ним была притоптана: тут ходили. Ага, а вот и оно – кто-то оторвал доски с входной двери и мелом вывел на ней надпись: “НАВЕРХУ”.

Когда-то здесь были лифты, но, разумеется, дом уже отключили от электросети. Поднимаясь по крутой чёрной лестнице, Аркрайт в который раз подумал, что пора бросать курить. Ладно сейчас его хотя бы никто не видит, но каким посмешищем он станет, если однажды не сможет догнать преступника из-за одышки!

Он одолел тринадцать чёртовых этажей. Тринадцать! Кому вообще в голову пришло спроектировать такой дом? Разве тринадцать – не несчастливое число? Кое-как отдышавшись и вернув себе суровый, солидный вид, Аркрайт направился к двери в мансарду с самодельной табличкой “Н. Х. О.”.

Стоило ему сделать шаг внутрь, как сразу стало понятно, ради чего неугомонные художники готовы каждый день карабкаться на эту верхотуру.

Свет.

Здесь были высокие потолки и огромные окна в три стены из четырёх. Свет заливал просторную студию целиком, как весенняя талая вода, и на секунду Аркрайту даже почудилось, что он чувствует её волнующий запах. Панорама городских крыш раскинулась перед ним, как фантастический лунный ландшафт.

Да уж. Тут хочешь-не хочешь, а вдохновишься.

Широкая комната без перегородок была уставлена верстаками и мольбертами. Некоторые сейчас пустовали, за некоторыми стояли мужчины и женщины, судя по виду, глубоко погружённые в себя. Многие из них, похоже, и вовсе не заметили, что у них гости. Однако худой высокий мужчина с длинными волосами и смешной бородкой оглянулся на дверь и, увидев Аркрайта, пошёл к нему навстречу, вытирая тряпкой перепачканные в краске ладони.

– Привет, – сказал он, пожимая Аркрайту руку. – Ищете кого-то? Не обижайтесь, но на художника вы не похожи.

Аркрайт хмыкнул про себя.

– Вы правы. Потому что я детектив. Что вы можете рассказать мне про Теренса К.?

Он говорил не так уж громко, но это имя как будто задело протянутую через студию невидимую струну. Головы всех художников повернулись к Аркрайту, словно тот сказал что-нибудь неприличное.

Или задел до сих пор свежую рану.

– Теренс умер, – сухо сказал длинноволосый. – В чём бы его ни подозревали, это уже неважно.

Аркрайт примирительно поднял руки.

– Никто его ни в чём не обвиняет. Моё расследование связано с Адамом Олбриджем.

– Мы не любим, когда произносят его имя, – степенно заметила женщина лет семидесяти. Она стояла за верстаком чуть поодаль и лепила из глины статуэтку комнатной собачки, у которой вместо головы штуковина вроде каракатицы или какого-то другого морского гада. – Художник ищет крупицы истины среди хаоса, а не развлекает глупцов за деньги. Олбридж предал истинный смысл искусства.

Аркрайт едва не спросил у неё, какая истина заключена в болонке с щупальцами вместо морды, но тут длинноволосый сказал:

– Да. И он убил Теренса.

Вот как.

Очень интересно.

– Послушайте, – сказал Аркрайт. – Я здесь как раз поэтому. Олбридж легко отделался после “Пассажа”, не так ли? Я стараюсь разузнать, как тот случай отразился на семьях погибших, и посмотреть, что с этим можно сделать.

Формально он не солгал, так что совесть у него была чиста. Конечно, сам Аркрайт заранее понимал, что ответ на его собственный вопрос – “ничего”, но ребятам из НХО об этом знать было не обязательно.

Длинноволосый посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом наконец кивнул себе за плечо, предлагая Аркрайту не стоять на пороге.

Аркрайт последовал за ним в глубь студии, не без интереса оглядывая обстановку. Вдоль стен стояли многоярусные стеллажи с художественными материалами – и с множеством вещей, которые трудно было назвать таковыми в привычном смысле. Тут были металлические детали каких-то механизмов, груды старых журналов и фотографий, мотки верёвки, гвозди, малярные кисти… Да уж. Немудрено, что мало кто в состоянии понять искусство этих творцов. Судя по всему, оно родом прямиком из будущего. Или из сумасшедшего дома. Аркрайт усмехнулся себе под нос: в самом деле, ведь люди искусства сами обычно готовы признать, что грань между гением и безумием очень тонка…

– Мы расскажем вам то, что знаем, – говорил длинноволосый, – но вряд ли вам это поможет. Вы сказали “семьи”. Мы понятия не имеем, есть ли у Терри… Так мы его называли… Мы понятия не имеем, есть ли у Терри семья. Видите ли, он художник-отшельник. Никто из нас никогда лично с ним не встречался. Только общались по переписке. Некоторые из нас были с ним… довольно близки, ваш покорный слуга в том числе. Или ещё… А, вот ты где. Шарлотта, будь добра, подойди.

Он обратился к молоденькой женщине с морковно-рыжими волосами; та как раз выбиралась из огромного сундука, в который влезла чуть ли не целиком. В руке у неё был победно зажат початый тюбик краски.

– Да, Уилбер? – отряхивая ярко-жёлтое платье, она поспешила к ним. – Чего тебе?

– Мы говорим про Терри. Подумал, ты тоже можешь что-то добавить.

– Ох, – её хорошенькое беличье личико омрачилось тенью горя. – Бедный Терри!.. Да, мы с ним писали друг другу. Я… – Она густо покраснела. – Я была в него влюблена. Все ещё смеялись надо мной, мол, рано или поздно он всё-таки заглянет в гости, и окажется, что это какой-нибудь кривой хромой старик ста лет от роду. Но если бы вы только были с ним знакомы, вы бы поняли. Его шутки, его мысли… Его воображение! Вы знаете, я уверена, он ушёл только потому, что понял, что сейчас слишком рано, и решил родиться ещё лет через сто.

– На конвертах с его письмами не было штампов почтового отделения? Он не подписывался никаким другим именем, кроме Теренса К.? – на всякий случай уточнил Аркрайт, хотя понимал, что это было бы слишком уж просто. – Не упоминал, где живёт? Может, не название места, но какие-нибудь характерные детали?

Шарлотта помотала головой.

– Нет. Мы в основном говорили об искусстве. О живописи, о книгах… о цветах. – Она снова смутилась. – Я много писала о себе. Может, даже слишком много. Знаете, как одна из этих девчонок, которой на свидании рот не заткнёшь. Но он уверял, что ему интересно. – Шарлотта вдруг шмыгнула носом. – В тот день… Он упомянул, что будет на выставке в “Пассаже”, но Уилбер и остальные не захотели идти, они бойкотируют такие вот коммерческие вещи, потому что всё, что мы делаем – оно не про деньги, и я… Многие даже осудили Терри за то, что он согласился участвовать… Но я хотела сходить к нему. Наконец-то его увидеть. Пусть даже он и столетний старик, я всё равно…

Уилбер молча достал из кармана и подал ей слегка перепачканный голубыми пятнами платок. Шарлотта шумно высморкалась и вытерла ладошкой глаза.

– Но я тогда училась на курсах, и они заканчивались только вечером. Я не успела. Когда я прибежала к “Пассажу”, его уже оцепила полиция.

Аркрайт с Уилбером помолчали, давая ей время взять себя в руки.

– Я жалею, что не пошёл, – наконец признался Уилбер. – У Терри был талант. Такие встречаются один на тысячу. Может, на миллион. Сейчас люди ещё не готовы, но мы сохраним его полотна до тех пор, когда мир сможет их оценить.

– У вас хранятся его полотна? – заинтересовался Аркрайт. – Можно посмотреть?

– Да, он прислал нам несколько для выставок и, возможно, для продажи, если найдутся желающие. – Уилбер перешёл к другому стеллажу и, пользуясь своим высоким ростом, достал с верхней полки большой ящик. – Вот. Это то, что у нас есть. По письмам мы знаем, что он создал как минимум четыре крупномасштабных работы, но где они сейчас и что с ними стало, нам неизвестно.

Шарлотта опустилась на колени и помогла Аркрайту открыть крышку. Бережно, по одной, доставая картины в скромных рамах, она показывала их ему, и Аркрайт их узнавал: он уже видел эти работы. Правда, почти что их не запомнил, да и не разглядывал толком. Он посетил ту единственную выставку современного искусства вовсе не как зритель, и у него не было времени любоваться экспозицией. В тот день Аркрайт вошёл в галерею вслед за женщиной, которая тайно встречалась там с неким господином. Казалось бы, классика жанра: муж нанимает сыщика, чтобы выяснить, с кем его благоверная ему изменяет. Только вот в тот раз речь шла не о супружеской измене, и Аркрайта интересовала вовсе не личность любовника, а то, передаст ли дама ему чертежи, украденные у мужа из конторы.

Цветовые пятна, волны, лучи света, каким-то образом заточённые на холсте. Работы Теренса К. были тем самым абстрактным искусством во всей его полноте, только, если раньше такое казалось Аркрайту просто мазнёй, сейчас он почувствовал, что, когда смотришь долго и вдумчиво, в разрозненных элементах проступает какой-то смысл. Или, может, не смысл, бог его знает, но – ощущение того, что все эти мазки и линии лишь кажутся случайными, а на самом деле за каждым элементом стоит замысел, мысль, чувство живого человека…

Тьфу ты. Анна, что ли, так повлияла на него со своей “Красной нитью судьбы”?

– А это что? – спросил Аркрайт, вынимая с самого дна толстую папку.

Внутри были… комиксы. Да-да, комиксы, почти такие же, как на последней странице “Ведомостей”, но вовсе не похожие на творения Олбриджа. Тот карикатурно утрировал пропорции, но в целом придерживался реалистичной картинки. Здесь же история рассказывалась теми же средствами, что и на полотнах Теренса К.: переломанные формы, линии, увлекающие за собой взгляд, но никуда не ведущие; фигуры, которые можно сложить воедино, но лишь если приложить усилие. И во всём этом был сюжет. Его можно было расшифровать, если вглядеться, настроиться, постараться выучить этот зримый незнакомый язык.

– О, – Уилбур вытянул шею, заглядывая ему через плечо. – Незадолго до своего ухода Терри… много экспериментировал. Ему хотелось стать ближе к широкой публике. Не ради славы или богатства, нет. Он говорил о том, что не хочет, чтобы настоящее искусство отделяло себя от человечества. Говорил, что хочет… диалога. Это была одна из его попыток: взять то, что многие знают и любят, но сделать по-нашему. Не копировать реальность, что стало бессмысленно с изобретением фотографии и кинематографа, а сразу перейти на уровень чувств. Он говорил, если мы не скажем, что это полная чушь, то он попробует отправить свои комиксы в газеты. – Он грустно улыбнулся одним уголком губ. – Конечно, мы не сказали, что это чушь. Мы никогда бы такого не сказали. Нам нравилось всё, что он делает. Мы его любили.

Ему не обязательно было даже произносить этого вслух. Уилбур и Шарлотта говорили о Теренсе К. с такой грустью и с такой теплотой, что Аркрайт и сам всё понял.

И вместе с тем он ну никак не верил, что эти двое или один из них могут замышлять что-нибудь против Олбриджа. Он не увидел в них ни пламенного гнева, ни пепелища отчаяния. Они горевали, но их жизнь продолжалась.

Мстят обычно те, кто не готов двигаться дальше.

Уилбур заверил, что, если они понадобятся снова, то их почти всегда можно найти здесь, в студии, и Аркрайт с невесёлыми мыслями отправился на назначенную встречу со Строганофф. Значит, художник-отшельник. Если родные и есть, то бог знает, где они и как их искать. Разве только зацепиться за те четыре большие картины… Попробовать узнать на складах, где сдают ячейки для хранения частным лицам, не поступало ли к ним что-нибудь подобное…

Впрочем, ещё рано для мрачных настроений. Вдруг Строганофф повезло больше.

В “Чайной гостиной леди Кларк” яблоку было негде упасть. Все столики занимали хорошо одетые, явно небедные люди. За круглым столом в центре беседовали и хохотали какие-то важные господа, и Аркрайт узнал усатую физиономию мэра. Надо же, Олбридж не соврал. На соседнем стуле сидел господин Янг. Аркрайт наконец вспомнил, откуда знает эту фамилию: это был главный редактор “Ведомостей”. Олбридж, так мечтавший о встрече, с важным видом втолковывал ему что-то, жестикулируя ложечкой.

Звенели чашки из тонкого фарфора, гремели десертные вилки. Неужели хвалёное чаепитие до сих пор не закончилось? Это же не дикий кутёж с шампанским в каком-нибудь борделе или казино, который может затянуться до самого утра…

Аркрайт нашёл глазами Строганофф. Та отвоевала себе местечко за столом с двумя другими дамами.

Даже пышно наряженные, они ей в подмётки не годились.

Она помахала Аркрайту рукой и указала на свободный стул, который берегла для него. Аркрайт плюхнулся на сидение, даже не пытаясь быть грациозным. Под столом сонно мурлыкнул Раджеш. Теперь понятно, как Строганофф удалось отбиться от других желающих присесть на это место.

– Ну что? – спросила Строганофф вместо приветствия.

Аркрайт с досадой пожал плечами.

– Художники ничего не знают, кроме того, что наш Теренс К. – гений и великая потеря для мирового искусства. Мне тут в голову пришло, что есть смысл попробовать поднять бумаги из “Пассажа”. Должны же после той выставки остаться списки участников или что-то вроде того, а там от Терри наверняка потребовали его настоящее имя…

– Терри? – Строганофф подняла брови, вытаскивая из нагрудного кармана пачку сигарет.

– Так они его называли. Как друга.

Строганофф выудила сигарету для себя и подала пачку Аркрайту. Тот потянулся было к ней, но передумал.

– Решил бросить, – сказал он, больше для того, чтобы потом сложнее было смалодушничать и передумать. – Расскажи лучше, что ты узнала.

– Ого, – хмыкнула Строганофф. – Похвально. – Она вытащила из другого кармана зажигалку, продолжая неразборчиво говорить сквозь сомкнутые зубы, сжимающие фильтр. – Что я узнала? Ну, как бы тебе сказать…

Она щёлкнула зажигалкой, из неё вырвался язычок белого пламени, и мир разлетелся на куски.

Огромный огненный шар распустился, как чудовищный цветок, сметая всё на своём пути. Ударная волна выбила стёкла в окнах. Ревущий огонь поглотил гирлянды и ленты, розовый плюш стульев, цветок в петлице у редактора “Ведомостей” и усы мэра, шляпки разодетых дамочек, пирожные, салфетки. Раджеша. Анну.

Аркрайта.

Аркрайт дёрнулся и упал со скамьи.

Олбридж и гипнотизёр оба с изумлением уставились на него, но он их не замечал. Стоя на четвереньках, он судорожно глотал воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Он умер.

Он только что умер, там, в “Чайной гостиной леди Кларк”.

– Это ещё что за номер?.. – начал Олбридж, недовольный, что центром внимания стал кто-то другой. Гипнотизёр шагнул к Аркрайту, стал помогать ему подняться, но Аркрайт стряхнул его руки.

Вскочив на ноги, он дико оглянулся вокруг и бросился к дверям.

Он ничего ещё не успел понять до конца, но он знал одно: времени мало.

Времени почти нет.

Забыв про одышку, он мчался к злополучному кафе, так быстро, что даже лошадь на скачках призадумалась бы, прежде чем с ним тягаться. Улицы ещё никогда не были такими невероятно длинными. Маленькая площадь Флоры показалась бескрайней пустыней, которую не пересечь и за тысячу лет.

Недолго думая, Аркрайт бросился к кондитерской напрямик, прямо через проезжую часть. Ему вслед неслись ржание лошадей, ругательства кучеров и гневные автомобильные гудки, но ему было всё равно.

Часы на фасаде одного из зданий показывали без пяти час. Точно ли они идут? Что, если отстали?

У витрин кондитерской даже собралась небольшая толпа – похоже, те, кому не хватило места внутри. Народ с завистью поглядывал в окна. Грубо протолкавшись сквозь кучку зевак, Аркрайт ворвался внутрь.

В “Чайной гостиной леди Кларк” яблоку было негде упасть. Все столики занимали хорошо одетые, явно небедные люди. За круглым столом в центре беседовали и хохотали какие-то важные господа, и Аркрайт узнал усатую физиономию мэра. Ну да, а где ему ещё сидеть? Этот столик самый лучший и к тому же самый большой, а тут собралась приличная компания. Вон Янг, только не на соседнем стуле от мэра, а напротив него, через стол. Вон Мюррей, шеф полиции, торжественно вышедший в отставку в прошлом году; рядом с ним – две крошечных девочки в модных нынче мальчиковых штанишках. Не иначе, привёл с собой внучек.

Боже милосердный.

Звенели чашки из тонкого фарфора, гремели десертные вилки. Весёлым прибоем шумели голоса. Удушающе пахло корицей.

Все ждали, когда хозяин кафе выйдет и преподнесёт им обещанный сюрприз.

У Аркрайта закружилась голова.

Он судорожно огляделся, ища глазами Строганофф. Зацепился взглядом за скромный столик в углу, где с чашкой кофе притулился хозяин “Пассажа”. Имени его Аркрайт не помнил, но фотография после той трагедии красовалась в каждой газете.

Если бы Аркрайт мог мыслить здраво, он сразу сообразил бы, что Строганофф там, где он её и оставил. Она сидела у окна, где они вечность назад – меньше часа назад – говорили с Олбриджем, только теперь милостиво пустила к себе за столик парочку средних лет, несмотря на возраст, удивительно похожую на молодожёнов. Рано поседевшая женщина и её спутник в толстых очках в один голос хохотали над какой-то шуткой.

Анна как никто умела шутить.

Не глядя по сторонам, Аркрайт быстрым шагом подошёл к их столу. Наклонился к Строганофф, словно собирался её поцеловать. Кажется, она так и подумала, потому что потянулась к нему, запрокинув лицо.

Не глядя на неё, Аркрайт тихо сказал:

– Сейчас ты встанешь, выйдешь из здания и отойдёшь от него как можно дальше.

Строганофф непонимающе нахмурилась.

– Что ты…

– Живо.

Обычно он не позволял себе такого тона, и она сразу поняла, что сейчас не до споров. Не говоря ни слова, встала, поглядела на смущённую парочку напротив.

– Чего смотрите? Вставайте. Мы уходим.

Больше Аркрайт о ней не думал. Строганофф могла позаботиться о себе и о других, а он ещё ничего не закончил.

За столом мэра раздался громкий смех. Янг, главный редактор “Ведомостей”, вытер выступившие от хохота слёзы и вытащил красивый серебряный именной портсигар. Зажав в зубах толстую дорогую сигару, достал зажигалку. Откинул крышку.

– О, нет, – сказал вовремя подоспевший Аркрайт, до хруста сжимая его руку своей. – Вот этого делать не стоит.

Он забрал зажигалку у редактора, не слушая его протестов. Выпрямился. Громко объявил:

– Дамы и господа! Произошла утечка газа! Сейчас мы все спокойно, без паники, выходим на улицу!

Кафе разом превратилось в базар. Зал разразился удивлёнными и испуганными возгласами, люди повскакивали с мест, кто-то – младшая из девочек Мюррея? – тоненько заплакал. Те, кто соображал быстро, повалили к выходу, увлекая за собой соседей, которые ничего не успели понять.

Смотреть, как посетители покидают кафе через единственную дверь, было всё равно что наблюдать, как вода из озера вытекает сквозь узкое отверстие в дамбе. Лишь бы и тут не случилось давки, но, даст бог, обойдётся, в конце концов, не так уж и много тут народу, с “Пассажем” никак не сравнить, и дверь – хвала небесам! – открывается наружу. Чёрт, да шевелитесь же вы поживее!..

Аркрайт не спешил присоединяться к остальным. С трудом двигаясь против течения, он пробирался к дверям кухни.

Стоило ему открыть их, как запах, неуловимо витающий в воздухе, наконец стал тяжёлым и отчётливым. Его ни с чем невозможно было спутать.

Запах газа.

Только теперь мозг Аркрайта понимал, что на самом деле чувствовал его с самого начала. Этот запах ощущался и в зале, только был там гораздо слабей, и его почти полностью заглушали ароматы выпечки и специй. Аркрайт не замечал его на сознательном уровне, но его подсознание ничего не упускало из виду – может быть, ещё и потому, что Ланжевен вчера тоже говорил про взрыв газовых труб?

На небольшой чистенькой кухне не готовилась еда. Не кипели кастрюли, не шкворчало масло. Аркрайт увидел газовые плиты, духовки с настежь раскрытыми дверцами; все ручки на них были вывернуты до упора.

Посреди всего этого стоял Джордж Оливер с новомодной зажигалкой в руках, одной из тех, которые поджигают конфорку электрической искрой. Неподвижный, бледный, как мертвец, он неотрывно смотрел на циферблат часов на стене.

Без одной минуты час дня.

Бедняга. Он ведь даже не знает, что Олбридж опаздывает, и его нет в зале.

Хозяин “Пассажа”, чьё недомыслие стоило людям жизни. Шеф полиции, которая при расследовании не нашла во всей этой истории злого умысла, так что никого не удалось призвать к ответу. Мэр, удовлетворившийся тем, что всего лишь взыскал с магазина штраф. Разве деньги могут вернуть любимых?

Редактор “Ведомостей”, сделавший из Олбриджа того, кто он есть сейчас – знаменитого и обожаемого художника.

Наверное, нелегко было собрать их всех в одном месте.

И только сам Олбридж снова избежит наказания.

Кажется, именно это и есть ирония. И именно поэтому иронию называют бессердечной сукой.

Аркрайт сделал шаг к Оливеру, и половица у него под ногой предательски скрипнула. Владелец кафе вздрогнул и рывком обернулся.

Наверное, бог всё-таки существует, потому что иначе чем объяснить, что его палец на рычажке зажигалки не дёрнулся от неожиданности?

Аркрайт мог бы попытаться ударить его, повалить на пол, выбить зажигалку из рук. Оливер не выглядел грозным противником. Скорее, походил на плюшевого медведя.

Кем ещё он не выглядел, так это хладнокровным убийцей.

Аркрайт мог бы попытаться напомнить ему, что там, за стеной, женщины и дети. Что там полно посторонних, которые ни в чём не виноваты. Что он сам, между прочим, вовсе не торопится на тот свет. Но когда у тебя в сердце столько боли, что ты готов сгинуть в пылающем аду, какое тебе дело до других людей?

И поэтому вместо того, чтобы стыдить или умолять, Аркрайт сказал:

– Разве Терри этого бы хотела?

Он произнёс это наудачу, по наитию, не зная, сработает ли.

Сработало.

Пальцы у Оливера задрожали; он выронил зажигалку и, закрыв лицо ладонями, почти что упал Аркрайту на руки.

Вот так Аркрайт впервые узнал, что поддаётся гипнозу.

Полубесчувственного Оливера пришлось вытаскивать из кондитерской почти что на себе, но на свежем воздухе парню, надышавшемуся газа, стало лучше. Строганофф с Раджешем помогали невесть откуда взявшимся полицейским держать взволнованную толпу на расстоянии от “Чайной гостиной леди Кларк”, инициативные добровольцы бегали по квартирам окрестных домов в поисках телефона, чтобы вызвать газовиков, водители раздражённо гудели клаксонами, потому что зеваки перегородили мостовую.

Аркрайт сидел с Оливером на бортике фонтана Флоры. Он не стерёг его, чтобы сдать полиции. Просто не хотелось сейчас оставлять его одного.

Сначала парень мог только плакать. Он беззвучно рыдал, скорчившись, как страдающий ребёнок, почти уткнувшись лицом в колени. Аркрайт много раз видел чужие слёзы. Он прекрасно знал, что так не плачут о чём попало.

Потом у Оливера кончились то ли слёзы, то ли силы, и он впал в то апатичное спокойствие, которое часто следует за припадком сильных и искренних чувств, как тишина после шторма. Он выпрямился, рассеянно вытер лицо рукавом. Какое-то время сидел молча, глядя на столпотворение вокруг его собственного кафе, но едва ли по-настоящему видел, что перед ним.

– Она так радовалась этой выставке в “Пассаже”, – вдруг сказал он, вот так запросто, словно продолжая уже начатый разговор. – Тереза. Ей не терпелось наконец открыть миру своё истинное лицо. Перестать быть Теренсом К. и стать Терезой Кларк. Она писала картины под своей девичьей фамилией, хотя я до сих пор не понимаю, чем моя хуже. Для неё это было важно, а когда для неё что-то важно, я не задаю вопросов, просто делаю… делал, как она говорит. Накануне “Пассажа” я только и слышал, как она наконец пожмёт руки друзьям из Нового Художественного Объединения, как посмеётся в лицо тем, кто считает, что женщинам место на кухне, как сможет наконец сама стоять на выставках рядом со своими полотнами. Это решение, оно нелегко ей далось, но она… – Он прерывисто втянул воздух. – Она всегда была такой храброй.

Аркрайт закрыл глаза, представляя то, чего не случилось и не случится уже никогда.

Написали бы об этом газеты? Огорчились бы ребята из НХО – или, наоборот, приняли Терезу, как родную, будь она хоть женщиной, хоть деревом, хоть пришельцем с далёкой звезды?

Скольких девочек-художниц вдохновила бы её история?

– Столько труда, чтобы разузнать, какие сладости они все любят, – пожаловался Оливер. – Чёртов Олбридж и солёная лакрица! Да кто вообще ест солёную лакрицу?! Столько времени и усилий, чтобы они все обо мне узнали. Чтобы начали приходить.

Аркрайт ничего не ответил.

Какое-то время они посидели молча. Очень хотелось закурить, но Аркрайт не решался, хоть газ, наверное, давно уже выветрился, да и они двое находились достаточно далеко от “Чайной гостиной леди Кларк”. В конце концов, разве он не решил бросить?

– Она была беременна, – сказал Оливер в пустоту. – Мы ждали ребёнка.

Аркрайт мысленно послал всё к чёрту и вынул пачку сигарет. Жестом предложил Оливеру; тот без слов покачал головой.

Закурив, Аркрайт думал о том, как раскрыл дело Олбриджа, в прямом смысле не сходя с места. Его тело не двигалось. Он сидел на скамье в кабинете гипнотизёра, незаметно для самого себя погрузившись в транс. В том расследовании, которое Аркрайт вообразил у себя в голове, он не узнал ничего нового. Всего лишь откопал и сопоставил факты, которые уже имелись у него в памяти, просто затерялись там, как в плохо организованной картотеке.

Например, Теренс К. Всё, что якобы рассказали ему члены Нового Художественного Объединения, Аркрайт на самом деле узнал ещё тогда, на выставке. Услышал краем уха, пока следил за своей тогдашней целью, и, как ему казалось, ничего не запомнил. Длинноволосый тип по имени Уилбур и рыжая Шарлотта были вполне реальными персонами. Уилбур, одухотворённый и надменный, давал интервью какому-то репортёру. Шарлотта, выступающая в роли экскурсовода, рассказывала про личность и работу Теренса К., причём с такими воодушевлением и жаром, что Аркрайт не удивился бы, узнав, что в реальности девчонка тоже влюблена по уши.

Теперь, наяву, Аркрайту даже стало понятно, почему дом Элизабет Олбридж и здание, приютившее студию НХО, выглядели для него такими старыми и заброшенными. Простая, даже банальная метафора – полуразрушенный дом как полузабытый уголок памяти.

Саму Элизабет разум Аркрайта создал из образа, который он видел в комиксах, из разговора со Строганофф и его, Аркрайта, личной неприязни к Адаму Олбриджу. Вот и всё. Недаром лицо у толстой Бэтси было точь-в-точь как на страницах “Ведомостей”.

Сейчас, когда всё разъяснилось, Аркрайту было стыдно, что он не смог без помощи гипнотизёра вспомнить давку в “Пассаже”. А ведь он в своё время даже читал ту самую газету из первого тиража, в который ещё не успели внести правки! Помнится, Эндрю где-то раздобыл её и принёс “шефу” почитать “кое-что любопытное”. Теперь Аркрайт вспоминал детали: Олбридж сильно опоздал на встречу с поклонниками, и взволнованные, уставшие ждать люди устремились к нему с удвоенным рвением.

Может быть, приди он вовремя, тот вечер закончился бы иначе. Может, нет. Теперь не узнать.

До гипноза Аркрайт был ни сном ни духом, что, оказывается, бессознательно назначил Олбриджа виноватым.

Нет, чёрт возьми, и всё-таки, как так вышло, что, когда Олбридж заявился к нему в офис, Аркрайт сразу не связал его с “Пассажем”? Такое громкое событие, к тому же совсем недавно, и…

Его рука застыла, поднося сигарету ко рту.

Ах да. Точно. Аркрайт вспомнил, что случилось как раз в то время, два года назад.

Тогда птичка напела ему, что Кларисса снова в городе, и мозг Аркрайта заклинило, как неисправный механизм. Он не мог думать ни о чём другом. Днём ли, ночью, читал ли он газеты, преследовал ли вора или слушал отчёты Эндрю, в голове стучало только одно: она здесь. Она здесь. Она здесь. Это стоило ему минимум двух позорно проваленных дел.

Надо же. Он совсем не думал о Клариссе с тех пор, как встретил Строганофф.

На площадь вырулил ярко-жёлтый фургон газовиков. Полицейский, который всё ещё уговаривал толпу разойтись, замахал руками, показывая, куда ехать.

– Они поймут, что это не утечка, – тихо сказал Оливер. – Только слепой не увидит, что я нарочно. Что со мной теперь будет?

– Ничего, – сказал Аркрайт. Стряхнул пепел на землю. – Я закрутил краны. Пусть ищут неисправность в трубах.

Оливер поглядел на него с изумлением.

– Послушай, дружище, – спокойно сказал Аркрайт. – Если ты твёрдо решил со всем покончить, то есть способы попроще. Только вот знаешь что? Я не был знаком с Терезой, но об заклад бьюсь: она хотела бы, чтобы ты жил. Если она любила тебя, правда любила, так же сильно, как ты её, она велела бы тебе подобрать сопли и не сдаваться.

Губы Оливера искривились мучительной гримасой, словно парень вот-вот заплачет снова, но вместо этого он невесело рассмеялся. С силой потёр руками лицо.

– Не сдаваться! Да я даже не знаю, как буду выплачивать займ за это кафе! Когда я брал его, то не рассчитывал отдавать!..

Аркрайт сделал глубокую затяжку. Задержал дыхание, глядя, как высокий, порывисто-грациозный силуэт Строганофф мелькает среди других людей. Терпел, пока лёгкие не начало жечь, и выдохнул только тогда.

– Среди твоих клиентов сам мэр, – сказал он, – так что хватит ныть. Люди в восторге от твоих сладостей. Кафе окупится. К тому же Анна… Та женщина, которая пришла со мной, недавно купила театр. Ей понадобится поставщик для буфета.

О событиях в “Чайной гостиной леди Кларк” написали в газетах, но это была лишь пара слов в колонках со сводкой не самых интересных городских новостей. Не громкие статьи на передовицах, где редакциям снова пришлось бы искренне соболезновать чьим-нибудь близким.

Это было большей наградой, чем чек от Олбриджа. Получив его – к его чести, платил этот человек споро и без возражений, – Аркрайт почесал в затылке и предложил Строганофф пожертвовать их общий гонорар больнице для бездомных. Анна не возражала. Деньги, конечно, не пахнут, но всё же…

Время шло. Просыхали мостовые. На газонах раскрывались робкие голубые глазки первоцветов. Строганофф и её труппа дочиста выскоблили сцену в театре, всё-таки постирали занавес и устроили закрытое представление для единственного зрителя, даже не зная, в зале он или нет. Аркрайту мягко, но недвусмысленно запретили на него приходить – это было выступление для Карла Фройберга и только для него. Аркрайт пожал плечами и не стал спорить.

Он сам, как обычно, выслеживал и возвращал домой сорвавшихся с поводка собак, искал компромат на нечистых на руку деловых партнёров и даже с триумфом раскрыл одно невероятное дело о пропаже молочных бутылок с крыльца (вороватый сосед, пойманный с поличным, даже не пытался сбежать – все бы так хорошо себя вели). На самом деле, в работе частного детектива не так уж много романтики. Серых будней в ней более чем хватает, как и у всех.

Однажды, когда Аркрайт вечером покидал свой офис, его поймала Элизабет Олбридж. Хорошенькая пухлая барышня в миленьком платьице, похожая на кексик, не имела ничего общего с женщиной-горой, которую Аркрайт придумал себе сам. Если на то пошло, её даже особо толстой-то язык назвать не поворачивался. Бывают такие люди – в детстве они толстячки, а потом вытягиваются и выглядят вполне симпатично. Щебеча, как птичка, Элизабет благодарила “милого господина детектива” за то, что он спас её любимого дядю. Она даже прослезилась в кружевной платочек и в итоге добрых четверть часа продержала Аркрайта на пороге, в горьком сожалении, что он не ушёл на пять минут раньше и не сумел с ней разминуться.

В мае, когда запах навоза и выхлопных газов перемешался на улицах с тонким ароматом сирени, Строганофф начала переделывать одну из бывших гримёрных под свой кабинет. Как и советовал Ланжевен, кабинет Фройберга заперли на ключ, и никто больше его не трогал. Ещё бы! Аркрайт боялся даже представить себе гнев, который свирепый призрак обрушит на любого, кто осмелится убрать со стены его портрет.

Именно из-за этого портрета ему в голову и пришла мысль, от которой он больше не смог отделаться.

Аркрайт навестил Оливера перед самым закрытием, чтобы поговорить не торопясь. Каждый раз, оказываясь на площади Флоры, он нет-нет да и бросал взгляд на знакомые окна кондитерской: народу в ней всегда хватало. Днём у Оливера, который сам был и пекарем, и кассиром, и официантом, и присесть-то времени не было, не то что болтать.

Когда Аркрайт вошёл в пустое кафе, Оливер поднял глаза от кассы, чтобы поприветствовать позднего гостя, но так и застыл с открытым ртом. Его рука напряжённо сжалась на краю стойки.

Газовики не нашли явных проблем в газопроводе здания, но заменили несколько ненадёжных соединений и объявили, что виновато было одно из них. Полиция понятия не имела, что в этой истории что-то нечисто – с чего бы? Теперь бедняга Оливер, наверное, подумал, что Аркрайт, единственный, кто всё знает, пришёл его шантажировать.

– А что-нибудь несладкое у тебя есть? – спросил Аркрайт, оглядывая почти пустые витрины. – Солёные крендельки? Булочки с чесноком? – Тут он позволил себе дать волю надежде: – Или с колбасой?

Оливер смотрел на него исподлобья, весь внутренне сжатый, словно пружина. Аркрайт устало вздохнул и примирительно поднял руки.

– Будет тебе. Я всего лишь пришёл кое-что купить.

Кажется, Оливер позволил себе чуть-чуть расслабиться, но лишь чуть-чуть.

– Почему? – потребовал он. – Почему ты никому ничего не сказал?

– Потому что ты никому ничего не сделал.

– Но я хотел!

Аркрайт покачал головой, не в силах спрятать ухмылку.

– Если бы людей судили за то, чего они хотят, тюрем бы на всех не хватило.

Он резко перестал улыбаться и посмотрел Оливеру прямо в глаза.

– Ты ведь не замышляешь больше никаких глупостей?

Парень встретил его взгляд своим, прямым и усталым.

– Замышляю. Планирую нанять посудомойку и кассира, хотя чёрт знает, чем буду им платить. Так чего ты хотел? Колбасы предложить не могу. Остались рогалики с маком, эклеры, ореховое печенье. Вроде где-то завалялся апельсиновый рулет.

– Вообще-то, – Аркрайт обвёл взглядом зал, и его глаза остановились на том, ради чего он пришёл, – я хотел купить вон ту картину. Если ты готов с ней расстаться.

Оливер медленно вышел из-за прилавка. Подошёл к “Красной нити судьбы”, висящей между двух окон. Они с Аркрайтом оба долго в молчании смотрели на полотно, и Аркрайт мог поклясться, что оба видели на нём не цвета и формы.

Они оба видели женщин, ради которых готовы были умереть.

– Это для неё, да? – не поворачиваясь к Аркрайту, спросил Оливер. – Для Анны?

Тот кивнул.

– Ага. Для неё.

– Ты её любишь?

Почему-то этот вопрос застал Аркрайта врасплох, но он знал ответ. Знал всегда, в любое время дня и ночи, в горе и в радости, в видениях и наяву.

– Да, – сказал он. – Люблю.

– Я не продам её тебе, – сказал Оливер.

Аркрайт хотел было что-то ответить, наверное, сказать, что он не в обиде, что, конечно, эта картина дорога Оливеру, тем более что это последнее, что создала его жена. Но тут Оливер бережно снял “Красную нить судьбы” со стены и протянул ему.

– Забирай просто так, – сказал он. – Тереза хотела бы, чтобы эта работа… была у кого-то, кто сможет её понять.

Аркрайт даже не стал переспрашивать, что он имеет в виду – понять картину или понять художницу.

Наверное, и то, и другое.

Аркрайт перевернул холст обратной стороной вверх и посмотрел на подпись женщины, которая когда-то тоже держала его в руках. Теперь он ясно различал две наложенные друг на друга буквы: Т и К. Неужели такой малости хватило, чтобы его мозг зацепился за ниточку и распустил тайну ряд за рядом, будто старый свитер?

Сколь многого мы, оказывается, до сих пор сами о себе не знаем, несмотря на все труды учёных.

Может, и хорошо. Бог знает, что ещё может таиться у человека в глубине разума.

– Спасибо, – с чувством сказал Аркрайт. – Я ей передам.