Кладовка запирается снаружи

А вы тоже иногда вспоминаете то, чего не было?

Я сейчас не про то, что вот вы сто процентов заперли дверь, уходя на работу, а вечером обнаружили её незапертой — хорошо ещё, что квартиру никто не обнёс. Это просто невнимательность или усталость, со всеми бывает, я думаю. И не про сына-подростка, утверждающего, что вы ему точно давали добро на поход в клуб с друзьями — хотя вы уверены, что он просился в гости к Валерке из параллельного. Это уже сыновья хитрожопость. И не про то, что у Пикачу на вашей памяти кончики ушей были коричневыми, у медвежьего семейства из детской книжки была другая фамилия, а эстрадный певец, недавно посетивший ваш город с концертом, вроде как умер ещё в 2008-ом — во всех новостях писали, вам ещё друг в аське статью скидывал. Про этот феномен, кстати, в Интернете много постят — у него и название есть, но я сейчас не вспомню.

У меня ситуация, наверное, как раз близкая к последнему пункту, но не совсем. Иногда я вспоминаю вещи, которых на самом деле не случалось, и все вокруг мне это легко подтвердят. Обычно мы приходим к выводу, что у меня просто голова дырявая, что я спутала реальность и сон или так прониклась чьей-то чужой историей, что запомнила, как свою. Помню, я где-то читала, что смешение реальности и сна — это ранний симптом шизофрении, но в остальном-то я вполне нормальная женщина в самом расцвете сил, так что стараюсь себя особо не запугивать. Вот начну видеть розовых слоников под потолком или на людей кидаться — тогда, может, и подумаю. А пока моя дополненная реальность мне не мешает, ну и ладно. Наоборот, истории случаются забавные.

Например, спросила я у мужа как-то раз, где моя красная кружка — хотела кофе из неё попить, стильная больно, а он на меня смотрит, глаза выпучив: нету, мол, у нас красных кружек дома, что-то ты, родная, путаешь. А я точно помню, как пила из красной кружки — мы ещё на кухне вместе сидели, смотрели по телеку какой-то фильм чёрно-белый, про мужика, который пытался себе голову руками открутить. Все способы, бедолага, перепробовал — мне кажется, в фильме не было других сюжетных линий даже, просто голый по пояс мужик, его обшарпанная однушка и всё более и более изощрённые попытки самодекапитации. Я ещё чётко запомнила, как подняла кружку на уровень середины экрана как раз в тот момент, когда герой добился успеха, и фонтанчик крови из его шейного пенька брызнул, казалось, прямо из моей кружки, что показалось мне очень по-мрачненькому забавным.

Благоверный в ответ на мою историю лишь поржал — по какому, мол, каналу такую жуть показывали, по «России-1» или «Домашнему»? А у нас телевизор на кухне был всего пару месяцев как — думаю, просмотр по нему такого-то артхауса муж бы запомнил. Сошлись на том, что мне опять всё приснилось. Кружку я потом втихаря ещё раз поискала — ясен пень, её нигде не оказалось. Фильм тоже не нагуглился, но тут я не удивлена — мало ли забытой чёрно-белой муры пылится по архивам, иногда становясь волей случая эфиронаполнителем?

Вот что точно сложнее проверить, так это истории из детства и ранне-подростковых лет. Светлая пора без Интернета, без «кружочков» и фоточек по любому поводу — и если у ваших родителей не было привычки снимать на допотопную камеру каждый ваш чих (у моих не было, к счастью), а у вас — страсти к ведению дневничков (тоже мимо), то семейные архивы, скорее всего, сохранили лишь свадьбы, дни рождения, новогодние ёлки и выезды на шашлыки. Всё остальное — больше трёхсот дней беспраздничного бытия в год — вы уже не восстановите никак иначе, только по памяти. Той самой, что любит приврать, извратить, неверно истолковать — особенно когда вы маленький ребёнок.

Когда мне было лет пять или шесть, моя мама надолго загремела в больницу, а меня временно отправили жить к дяде, маминому брату. Мне уже доводилось бывать у них с тётей и прежде, и мне никогда там не нравилось — старый дом, судя по запаху, подгнивал где-то в подвале, а воняло аж до третьего этажа — хоть с зажатым носом до квартиры несись. Сама квартира была больше нашей, но каким-то образом ощущалась куда более тесной. Возможно, проблема крылась в том, что тётя с дядей были страшными хламовщиками, и между тремя комнатами даже я, ребёнок мелкий, передвигалась с трудом — нога постоянно рисковала застрять в какой-нибудь дурацкой деревянной раме без картины, запутаться в размотавшемся клубке верёвок или раздавить подгнившую картошку прямо в мешке. Пахло там соответствующе – этот запах я помню до сих пор, не раз встречала его уже во взрослой жизни на складах, где не соблюдаются нормы санитарии. Это точно не была квартира, куда стоит селить детей или заводить питомцев.

Своих детей, кстати, у дяди с тётей не было, а вот собака была — грязно-белое терьероподобное нечто размером с кошку. Нечто звали Павлуша, и он пугал меня едва ли не больше, чем залежи мусора — зверюга словно не умела лаять, но очень выразительно рычала и булькала, стоило мне оказаться рядом, ныряла в мусорные залежи и выныривала где-то в другом конце комнаты, лишь бы не даться мне в руки. Глаза Павлуши были затянуты белой плёночкой, под ними постоянно скапливался засохший коричневый гной, и тётя успокаивала меня каждый раз, когда я утверждала, что пёс на меня недобро смотрит, скаля жёлтые кривые зубы — говорила, что Павлуша слепой и смотреть на меня в принципе не может. Это не мешало жуткой зверюге иногда подолгу сверлить меня белёсыми глазами из какого-нибудь завала в углу — уже в первые дни жизни в той квартире я приучила себя постоянно держать дверь в выделенную мне комнатушку захлопнутой, боясь однажды проснуться лицом к лицу с Павлушиной мордой.

Днём, на моё счастье, мне было позволено гулять во дворе — дядя работал, а тётя поглядывала на меня через окно, но особо не вмешивалась, даже не спускалась к нам без особой надобности. Двор был самый обычный — нормальная площадка, нормальные весёлые дети. Я ни с кем близко не сдружилась, но спокойно носилась с местной компанией, играла в догонялки, качалась на качелях и умилялась с котят, которых принесла пёстрая дворовая кошка. На вопрос, можно ли взять одного котёнка домой, тётя и дядя ответили резким отказом — даже при условии того, что, как только маму выпишут, котёнка мы заберём с собой. Я решила, что это из-за Павлуши, и невзлюбила несчастного пса ещё сильнее — вот только никто из дворовых детей котёнка себе по итогу не взял, и на мой вопрос «почему?» ответы я получила достаточно странные.

«У нас его мусор съест, не надо»

«Их дядя мучает, который в ванной торчит»

«А вдруг он застрянет? Слепой потом будет»

Никаких более понятных объяснений я от приятелей не услышала — видно, у них было богатое воображение, или родители понарассказывали им небылиц, чтобы обосновать свой отказ. Помню только, что кошка с котятами очень скоро куда-то делись — я всё ещё надеюсь, что ими занялись взрослые и нашли всем хороший и любящий дом.

Ван Гог

В памяти всплывает только один по-настоящему странный случай, связанный с двором — однажды мы всей нашей стайкой обежали дом напротив, и оказалось, что с другой его стороны, во двор не выходившей, не было окон, лишь небольшие вертикальные отверстия, будто бы бойницы, начинавшиеся где-то на уровне третьего этажа и натыканные равномерно, прямоугольниками по четыре «бойницы», аж до самой крыши. Сейчас я подозреваю, что это было что-то для вентиляции, а тогда мне подумалось, что в нишах располагались птичьи гнёзда — я даже силилась всё разглядеть, не будут ли птицы перелетать из одной дыры в другую. Впрочем, я быстро отвлеклась — ведь дом мы обежали не для того чтобы смотреть на отверстия. Куда интереснее нам было поразглядывать нижнюю часть стены, сплошь изрисованную корявыми неумелыми граффити.

Сейчас, закрыв глаза, я могу вспомнить точно только два или три рисунка, а было их очень много. Ни имён уличных художников, написанных надутыми, как пузыри, буквами, ни матерных слов или мужских половых органов я на стене не помню — только кривенькие, но полноценные рисунки. Был там, например, человечек с одним огромным глазом с правой стороны лысой округлой головы — второй глаз был обозначен крохотной точкой, будто бы выпал или высох. Рот человечка был широко открыт — зевал он, по замыслу художника, кричал или просто что-то говорил, я уж не знаю. Нижней части тела у него не было — точнее, её закрывал мазок оранжево-бурой краски, напомнившей мне тогда ржавчину. Этой краской были вымазаны все картинки — у кого лицо замазано, у кого перечёркнуты ноги. Помню самолёт с бугристыми, слишком большими для него крыльями — у того краска подтекала с неровных иллюминаторов. Самой же зрелищной из картинок мне показалась фигура без рук и ног, похожая строением тела на новогоднюю ёлку — она будто состояла из насаженных друг на друга треугольников. На самой верхушке торчала голова в подобии треугольной же шапки или венца, с беспорядочно начёрканными чёрными линиями волос. У головы торчали уши, рот был густо замазан ржавой краской, зато крупный мясистый нос и крохотные белые кляксы глазок, покрытые тонкой сеткой царапин, будто бы от карманного ножика, смотрелись ну очень эффектно — я испытывала от взгляда на это чудо стрит-арта нечто среднее между интересом и лёгким холодком ужаса. Тогда рисунок показался мне достающим чуть ли не до второго этажа, но сейчас я понимаю, что он был чуть выше среднего взрослого — возможно, «венец» дорисовывался уже со стремянки.

— Это Снегурочка, — объяснила мне девочка, с которой я в той компании особенно хорошо общалась. — Она злая очень. А это Сыщик, он не злой, у него просто ноги замазали, чтобы не убежал. Видишь, у него портфель? А Снегурочке рот замазали, потому что она кусается. А так не кусается, только Сыщика мучает.

Я пригляделась — и действительно, у человечка с одним глазом в одной из рук виднелась чёрная запятая, наподобие подковы или банана. Что было под запятой, крепился ли к этой «ручке» чемодан или портфель, я не знала — эту часть рисунка скрыла бурая полоса. На Сыщика он в моих глазах всё равно похож не был — я ведь уже успела посмотреть на тот момент «Бременских музыкантов». Свои сомнения, впрочем, я озвучивать не стала.

— А как она его мучает? — я была уверена, что подружка придумывает историю на ходу, и мне хотелось услышать больше. Та даже не растерялась — говорила со мною так, будто объясняла прописные истины.

— Они ночью по стене ходят. А нарисовал их знаешь, кто?

Девочка, имени которой я уже не вспомню, поманила меня к себе и заговорщицки прошептала мне в ухо:

— Ван Гог.

Я тогда, кажется, рассмеялась — я уже знала кое-что про Ван Гога из телевизора, и соблазн развенчать подружкины выдумки оказался слишком велик.

— Это который себе ухо отрезал? Так он умер давно! Он сто лет назад жил!

Подружка даже не обиделась на то, что я нашла брешь в её рассказе. Впрочем, на то, что я сама понятия не имела, как давно умер на самом деле Винсент Ван Гог, тоже указывать не стала.

— Он иногда приезжает и дорисовывает то, что стёрли, и новых рисует. Но их Снегурочка ест, и приходится опять ей рот стирать.

История подружки увлекала меня всё больше — я даже не смотрела, чем там заняты остальные ребята, пока один из них вдруг не взвизгнул, прервав мою подружку на полуслове. Я посмотрела сначала на него — мальчишка стоял, показывая пальцем куда-то мне за спину, на противоположный конец дома. Всё больше ребят бросали свои разговоры и игры, упирая взгляд туда же, и я последовала их примеру, обернувшись вокруг своей оси — но успела лишь мельком увидеть то, на что показывал товарищ. Подружка схватила меня за руку и потащила бегом за другой угол, что был ближе к нам — остальные ребята гурьбой бежали туда же. Без смеха, без криков и улюлюканья — словно этому моему воспоминанию отключило звук. Помню только скрип колёс по асфальту — это из-за противоположного угла дома выезжало кресло-каталка.

Сейчас мне, признаюсь честно, очень стыдно за наш тогдашний поступок — мы, дурная ребятня, почему-то испугались инвалида, кинулись от него врассыпную, как от бабайки из детских страшилок. Когда мы уже почти завернули, я оглянулась на него ещё раз — мужчина в кресле успел проехать всего-ничего. Закутанный в плед посреди лета, ссутулившийся, он вовсе не казался рассерженным, гнаться за нами явно не собирался, да и вслед нам ничего не кричал — скорее всего, он нас даже не видел. Всё его лицо было перебинтовано, как у мумии. На месте рта, ушей и глаз бинты пошли бурыми пятнами, будто их давно не меняли, на коленях белели скрюченные старческие руки — они выделялись на фоне тёмно-коричневого покрывала поверх ног. Кто был этот мужчина, в каком доме жил, и его ли дети прозвали «Ван Гогом» и назначили автором граффити, я не знаю — почему-то смотреть каракули по ту сторону дома мы больше не бегали. Почему явно нуждавшийся в помощи незрячий человек гулял там совершенно один, и как катилось вперёд его кресло, если руки лежали на коленях, я тоже предполагать не стану.

Кладовка

В августе погода испортилась, и я всё больше сидела дома, в ненавистной тёти-дядиной квартире. Папа приезжал всё реже, каждый раз закрывался с тётей и дядей на кухне и что-то тихонько с ними обсуждал — я пыталась подслушивать, но не различала слов. Меня папа уверял, что маме лучше, но глаза у него оставались грустными, и домой меня он всё не забирал — дарил какую-нибудь игрушку или раскраску, целовал в макушку и уезжал. Дядя с тётей на мои расспросы про маму тоже не отвечали — «лечится», мол, и всё тут. Чем именно болела мама, я тоже не знала — или, может, мне говорили, а я забыла.

Не то чтобы мне было совсем нечего делать: в гостиной стоял телевизор, на полках в книжном шкафу, если покопаться, можно было найти рассыпающиеся издания детских книжек, слишком сложных для тогдашней меня, но зато с картинками, а ещё в моём распоряжении была целая комната, пусть и самая маленькая из трёх. В комнате, помимо хлама, не вмещавшегося, видно, во всю остальную квартиру, была прикольно пружинящая кровать, на которой я в тайне прыгала, когда дядя был на работе, а тётя хлопотала на кухне, целый набор деревянного конструктора с картинками, изображавшими зверей, растения и машинки, радиоточка, каждая утро сама собой включавшаяся, чтобы сыграть гимн России, и замолкавшая на 24 часа — а ещё кладовка, дверь которой была выкрашена той же белой краской, что и стена. У кладовки не было ручки, лишь четыре дырочки там, откуда ей стоило торчать, зато был замок — чёрный железный крючок, вдевавшийся в петельку и закрывавший кладовку снаружи. Я была слишком низенькой, чтобы поддеть этот крючок самостоятельно, а на осторожные расспросы о том, что же там, получила от тёти пространный взмах рукой и формулировку «всякие ненужные вещи, я что, всё упомню?». Детское любопытство, как известно, страшный зверь — однажды, забравшись на обнаруженный в завалах мусора низенький табурет, я всё-таки отпёрла заветный замок. Представьте себе моё разочарование, когда кладовка оказалась совершенно пустой, если не считать сложенной в углу китайской ширмы тёмно-зелёного цвета. Впрочем, свободное место тоже было неплохим приобретением — кладовка оказалась на удивление большой, а ещё отлично звукоизолированной. Закрыв дверь, я оказывалась будто отрезана от мира — ни телевизора, ни ругани дяди с тётей я не слышала, а они, как показал следственный эксперимент, не слышали меня, хотя я надрывала глотку так, что меня, наверное, должны были услышать даже соседи. Так у меня появилась моя собственная тайная нычка, и я начала обустраиваться в ней, свила этакое гнездо из одеяла (спать я спокойно могла и под наволочкой) и каких-то покрывал, натаскала любимых книжек, игрушек и раскрасок.

Так я и узнала, что кладовка меняет вещи.

Началось всё с того, что я сломала пластиковую лошадку — игралась с ней за завтраком, и голова игрушки отвалилась от лёгкого нажатия пальцем. Из полого нутра на стол посыпалась какая-то труха, и тётя, сморщившись, велела мне вытереть стол тряпкой. Подчинившись, даже не доев кашу (всё равно мне каша не нравилась), я сгребла мокрой тряпочкой мусор, и, вглядевшись в него, обнаружила блестящие в свете кухонной люстры крылышки, тонкие ножки и фасетчатые глазки. Это были сухие трупики насекомых — судя по всему, стрекоз. Мне стало не страшно, и даже не противно, а скорее любопытно — откуда стрекозы в лошадке, которую папа подарил мне совсем новой, в магазинной прозрачной упаковке? Выпросив у дяди лупу, я изучила безголового скакуна вдоль и поперёк, сравнила с тремя его собратьями из того же набора — выяснилось, что пластик, из которого была сделана пострадавшая за завтраком лошадка, был каким-то пористым, будто покрытым крохотными дырочками, а внутри — тускло-зелёным. Пахло от лошадки неприятно, совсем как в подъезде, а морда облупилась и почернела — хотя краски на трёх других были всё ещё яркими. Тогда я не догадалась, что именно отличало ту лошадку от остальных — только её я брала играться в кладовку.

Связать метаморфозы с кладовкой мне помогла раскраска — я с наслаждением красила Диснеевских принцесс весь вечер, разлёгшись на одеяле и оставив дверь кладовки приоткрытой, чтобы из комнаты лился свет, а ночью, так и не уснув, решила снова пораскрашивать, уже за столом, под настольной лампой. Долистав до картинки с Авророй, у которой я осилила лишь половину платья, я с удивлением обнаружила, что Аврора лишилась лица, а буквы в коротеньком описании мультика внизу страницы местами будто не пропечатались или сместились на пробел. «Спя щ кра вица спи т в за ке, и разбу дит её то ко поце й прек асного принца» — дословно я не воспроизведу, но выглядело это как-то так. Перелистнув, я убедилась, что пострадала не только Аврора — все тексты в раскраске обеднели на буквы, а принцессы — на части тел или элементы одежды. И я не имею ввиду, что в детской раскраске появилась «клубничка» — у Ариэль, например, действительно не стало её лифчика из ракушек, но никакой груди на его месте прорисовано не было, просто пустое пространство. Хвостового плавника русалочка тоже лишилась — но ей, по крайней мере, повезло больше, чем Белоснежке, у которой теперь не было головы.

Иллюстрации, которые я успела раскрасить, тоже поменялись, но по другому принципу — изначальный рисунок не пострадал, но местами были подобраны явно не те цвета, которые использовала я при покраске, и дорисовано то, что я точно не пририсовывала. Нет, не кровь из глаз и не пентаграммы — но у Покахонтас, которую обновлённая раскраска покрасила почему-то в зелёный, висело над головой второе лицо, явно нарисованное чёрным карандашом, а не напечатанное как часть раскраски. Лицо было женским, реалистичным, с пухлыми губами и широко распахнутыми глазами. У Золушки голова топорщилась какими-то острыми палками, как у ежа, а Алиса из Страны Чудес (уж не знаю, что она делала среди принцесс) получила себе на передник психоделичный фиолетово-зелёный глаз, тогда как Чеширский кот, паривший за её спиной, обрёл длинные тонкие ноги с заметными выпуклыми коленками. Сейчас я не помню, испугалась ли — по-моему, нет, даже попыталась дорисовать покалеченным принцессам с непокрашенных страниц их недостающие части рисунка. Сейчас этот случай вообще кажется мне смешным, а не страшным — кот с ножищами, как у слонов Дали, ну вы подумайте! Этот случай, однако, подал мне идею — и на ночь я забросила в кладовку найденную в шкафу книжку про Робинзона Крузо, которую не собиралась читать, мне просто нравились картинки.

Утром, едва высидев завтрак, я кинулась листать «Робинзона» — и моя догадка подтвердилась. Не знаю, поменялся ли текст, но вся книга оказалась изрисована чёрной ручкой — в основном это были ничего не значащие кучи пересекающихся линий и спиральки, но попадались и осмысленные картинки, какие-то рожицы, кисти рук и ступни ног, почему-то часто встречались носы разных форм и размеров. Сами иллюстрации, мне кажется, не поменялись, но лицо Робинзона на них было вымарано ручкой — с такой силой, что бумага кое-где порвалась. Моё возбуждение от открывшейся тайны сменилось страхом — а ну как тётя наругает за испорченную книгу? Не став долистывать ту до конца, я закинула томик под кровать и больше не доставала. Помню только, что на последней странице, которую я увидела, были размашисто написаны два слова печатными буквами, и эта надпись меня почему-то напугала, хотя была, вроде бы, совершенно безобидной, даже смешной, что-то вроде «НИНА ТРЯСИ» или «НИНА ТРУСЯ».

Нина — это я, как вы могли догадаться.

С тех пор я часто пыталась засечь «барабашку», который портил вещи в кладовке, но того, похоже, даже не существовало — вещи просто неуловимо менялись, стоило мне покинуть кладовую. Часто для того, чтобы увидеть изменения, вещи нужно было раскрыть или, в случае игрушек, сломать — благо, игрушки после посещения кладовки становились очень хрупкими. Пластиковый тираннозавр после метаморфозы никак не поменялся внешне, но начал шуршать, если его потрясти, и из его раскрытой пасти вывалилось несколько здоровенных, как мне тогда показалось, мокрых человеческих зубов, которые я смыла потом в унитаз — уж больно мне было мерзко на них смотреть. Шкатулочка, где я хранила розовые бусы из блестящей пластмассы, не поменялась вовсе, разве что стала на ощупь изнутри какой-то жирной, а вот бусы рассыпались, стоило мне их достать. Если и произошло с какой-нибудь из бусин что-то необычное, этого я не узнала — половина закатилась так далеко под мебель и в мусорные завалы, что я их потом не нашла.

Самые интересные перемены произошли с конструктором — тем самым, деревянным. Я так надеялась, что картинки со зверятами и фруктами поменяются на что-то необычное, что продержала конструктор в кладовке всю ночь — хотя, похоже, время нахождения вообще не имело значения. Увы, конструктор выглядел точно так же, как и до того — я уже думала его разочарованно бросить, но тут поддела ногтем одну из сторон деревянного кубика, и та отошла, будто крышечка. Внутри оказалась чёрная пуговица с тремя дырочками. Обрадовавшись, я начала трясти и поддевать все блоки — ощущение от этого процесса было похоже на то, как если разом открыть кучу «Киндеров». В каком-то блоке мне попался бледно-жёлтый шарик, который я выронила — он тут же куда-то закатился. В другом была какая-то мокрая пакость, похожая на сопревшую сливу. Ещё я нашла моток проволоки, ржавый по краям, деревянный диск, похожий на монетку, с гравировкой «1» с одной стороны и «Е» с другой, маленькую косточку грызуна или птицы — а в последнем открытом мной «коробке» лежал сморщенный бледно-розовый зародыш размером с мизинец. Совсем как в книжках «Откуда берутся дети» — свернувшийся калачиком, с зажатой в ручках тонкой синеватой пуповиной. У зародыша была огромная, как у инопланетянина, голова, и такие же огромные выпуклые глаза — правда, они почему-то находились внутри головы, под тонкой кожицей, и я не увидела ни зрачков, ни радужек.

Как завороженная, я разглядывала натуралистично сделанную куколку, когда зародыш вдруг дёрнулся и, как мне показалось, тихонько заблеял. Испугавшись, я захлопнула крышку деревянного кубика, и, ведомая лишь непонятно откуда взявшимся страхом, пулей вылетела в гостиную и запульнула кубик прямо в раскрытое окно, выходившее во двор. Тётя была на кухне и ничего не видела — а я потом долго ещё с колотящимся сердцем упаковывала назад по коробкам свои «сокровища», по крайней мере, те, которые не уронила. На следующий день я с опаской попробовала один из блоков конструктора — тот уже не открывался, словно бы став прежним, а внутри ничего не шуршало и не звенело. Что было нарисовано на выкинутом мной кубике, я не помню — не факт, что содержимое вообще зависело от рисунка. Второй раз оставлять конструктор в кладовой я не стала, и эксперименты свои временно прекратила. Одежда моя, кстати, при переходе из кладовой в комнату никак не менялась, включая содержимое карманов. Сама я, надеюсь, тоже.

Комната за ширмой

Помните, я упоминала китайскую ширму в кладовой? Конечно же, в какой-то момент я и её решила рассмотреть. Раздвигалась ширма тяжело и со скрипом, воняла ужасно — сыростью, сердечными каплями и псиной, будто некогда была любимым местом сна Павлуши. По итогу в развёрнутой ширме ничего интересного не было — она оказалась дырявой, скучной, без картинок или секретиков. Зато секрет скрывался за ширмой — когда я оттащила её в сторону, то обнаружила в стене ещё одну дверь, совсем низкую, в две трети моего роста, а я, напомню, была дошколёнком. Это была даже не дверь, а будто бы створка лифта, каким пользуются в отелях, доставляя заказы в номер — но тогда я о таких лифтах не знала. Створка долго не поддавалась, но наконец вдавилась внутрь, и я — слабоумие и отвага — конечно же, залезла внутрь.

Моя первая вылазка в комнату за ширмой выдалась непримечательной — после непродолжительного движения ползком по подобию тоннеля я узрела просто пыльный закуток, в котором я, встав во весь рост, доставала макушкой до потолка. Пошарив в темноте руками, я наткнулась ладошкой на шнурок и дёрнула его, отчего в закутке включился свет — ничего интересного внутри не оказалось, хоть он и не был пустым. Он был даже больше похож на кладовку, чем сама кладовка — в углу валялась пара мешков с картошкой, какая-то ветошь, старые книги и сломанный стул, чья острая ножка пробила экран пузатого телевизора, такого же, как у дяди и тёти в гостиной. Моё внимание привлекли лишь книги — это оказались фотоальбомы, но людей, изображённых на фото, я не знала. Лишь в одном из альбомов меня ждало знакомое «лицо» — книжица была полностью забита фотографиями Павлуши. Пёс был запечатлён сидящим на разной мебели, гуляющим по улице на шлейке (на моей памяти дядя и тётя его гулять никогда не водили), на руках у незнакомого мне молодого мужчины. Тогда я отбросила альбом, не особо в него вглядываясь — Павлушу я, как я уже упоминала, недолюбливала. Сейчас, вспоминая тот случай, я понимаю, что большая часть фото была явно сделана в разных квартирах — а улицы, по которым гулял Павлуша, вообще не были похожи на улицы моего родного города, скорее на какой-то посёлок. Впрочем, мало ли, у кого мог жить этот пёс до того, как попал к дяде и тёте?

Второй раз я наведалась в закуток, потому что не могла что-то найти — ни то брелок, ни то подаренное папой пластиковое колечко — и решила, что могла обронить его там. На этот раз ползти в полной темноте мне пришлось очень долго, но это не сразу меня насторожило — а когда я заметила, что что-то не так, мною уже вновь руководило любопытство. Не знаю, что бы я делала, если бы туннель не закончился — на моё счастье, в его конце забрезжил свет, и я выползла в помещение с кирпичными стенами, освещённое качавшейся под потолком лампой. Помещение было похоже на длинный коридор, поделённый на «ниши» с помощью построенных поперёк, но не доходящих до противоположного конца стенок. Я тогда решила, что каким-то образом попала в подвал — по крайней мере, «подъездный» запах ощущался там необычайно остро, а тётя говорила, что это несёт из подвала. Дверь в него никогда не закрывали, и она пугала меня свои тёмным распахнутым зевом каждый раз, когда я возвращалась домой — а это значило, что я смогу выйти через неё в подъезд, и мне не придётся снова ползти по узкому туннелю.

«То-то тётя удивится, когда я в дверь позвоню!», думала я тогда, прогуливаясь вдоль подвала, туда, где, как мне казалось, должна была быть дверь наружу. В нишах я ничего интересного не находила — в одной, той самой, перед которой я вылезла, стоял одинокий стул, но в основном я натыкалась либо на пустые ниши, либо на ниши, заваленные тряпками, чемоданами и стопками бумаг. Это были, предположительно, вещи соседей, и трогать их я не решалась — я была воспитанной девочкой. В какой-то момент я повернула за угол, где свет стал заметно ярче — там под потолком видело множество ламп, целые гроздья груш, которые нельзя скушать, все на чёрных оголённых проводах. Я оказалась в просторном помещении — не помню, правда, был ли то тупик, или коридор продолжался и дальше с противоположной стороны. Помню зато, что пол в том помещении был мокрым, весь в каких-то чёрных разводах, а стены чем-то исписаны — возможно, как и подобает кирпичным стенам, ругательствами или «здесь был Вася». Васи в помещении не было, но недалеко от меня сгорбилась, нагнувшись к самому полу, человеческая фигура. Это была женщина, молодая, в чёрном пальто, с короткими рыжими волосами — совершенно обычная женщина, и она что-то искала в мутной воде на полу, водя пальцами по грязи. Наверное, я её тогда окликнула — потому что женщина прервала свои поиски, выпрямилась и направилась ко мне, неловко переставляя ноги, словно те затекли от долгого стояния в неудобной позе.

— Помогите, пожалуйста, я потеряла… А у меня глаз нет, не могу найти. Помогите, пожалуйста…

Что именно женщина потеряла, я так и не разобрала. Свою просьбу она повторяла плаксивым, жалостливым голосом, проглатывая окончания слов, но часть про глаза я расслышала отчётливо, и она меня удивила. Глаза у женщины были на месте — ярко-голубые, широко распахнутые, «глаза на лоб вылезли» — это, видимо, про такое выражение лица говорят. Я была вежливой девочкой и с радостью согласилась бы помочь женщине найти пропажу, даже если пришлось бы копаться для этого в грязи на полу. Вот только женщина, доковыляв наконец до меня, взяла и наклонилась ко мне так, что я смогла разглядеть её лицо вблизи — накрашенные губы, выщипанные брови, родинка на правой щеке… И глаза, которые у неё действительно были, только не настоящие, а кукольные, с нарисованными однотонными синими радужками и точечками-зрачками. Женщина продолжала, как заведённая, просить меня о помощи одной и той же фразой, а один её игрушечный глаз с негромким «чпок» вдавился внутрь и провалился куда-то в глазницу, оставив зиять чёрную дырку с аккуратными округлыми краями. Я завизжала женщине в лицо и, развернувшись, кинулась прочь, расплёскивая жижу — не думаю, что женщина меня догоняла, учитывая то, что она едва могла ходить, но адреналин подгонял меня так, что в себя я пришла лишь в своей комнатушке, прижавшаяся спинок к двери кладовки, заглатывающая воздух так, будто пробежала марафон. Подошвы домашних босоножек, коленки и ладони у меня были в грязи, но в остальном о моём маленьком приключении ничто не напоминало. До сих пор не знаю, как я не заблудилась там, в подвале — видно, опознала нужную мне часть коридора по тому одинокому стулу.

Дядин кабинет

Какое-то время после этого я кладовкой не пользовалась — боялась увидеть, как приподнимается дверца в две трети моего роста, и в неё заглядывают кукольные голубые глаза. Закрыть дверцу ширмой я, ссыкуха, так и не решилась. Чудеса кончились, пора было возвращаться в суровую реальность — август перевалил за половину, дожди всё не прекращались, лишив меня дворовых игр, а папа приезжал всё реже. В последний раз за лето он приехал совсем никакой — помню, я смотрела из окна, как он припарковал машину возле арки и шёл к подъезду, даже не удосужившись открыть зонтик. Он даже не обнял меня — пошёл на кухню, как был, в пальто, оставляя на паркете мокрые следы. Дядя и тётя вошли за ним и прикрыли дверь — но в этот раз недостаточно плотно, будто папины растерянность и расстройство передались и им тоже. Заглядывая в щёлочку между дверью и косяком, я видела, как папа зарывается в ладони небритым лицом. До меня доносились обрывки фраз — я всё ещё разбирала не всё, но кое-что могла вычленить.

«…Да не становится — всё, говорят, перепробовали! Даже гипноз, понимаете?! Её словно…» «…Меня не узнаёт, Нинку на фото не узнаёт, как же я Нинке-то объясню…» «…Главврач звонил вчера — сказал, она вязальной спицей себе… Она так просила спицы, зачем я принёс, зачем?!..»

Тётя принялась гладить папу по плечу, а тот рыдал, как ребёнок — я впервые видела плачущего папу, и это казалось неправильным, словно понарошку, ведь папа был нашим с мамой героем, он всё умел и никогда ничего не боялся. Возможно, в тот день кончилось моё детство, как бы пафосно это ни звучало — я вдруг отчётливо поняла, что в мире взрослых случаются вещи пострашнее даже, чем в моей волшебной кладовке.

Папа уехал, сунув мне в руки красивую, но совершенно не нужную мне куклу, а я с тех пор перестала нормально спать. Каждую ночь мне казалось, что кто-то роется в мусоре в моей комнатушке — и это не мог быть Павлуша, ведь я всегда закрывала дверь в коридор, чтобы он не пролез. Я лежала, свернувшись в комочек, как тот эмбрион из кубика, прислушивалась к каждому шороху — кладовая была заперта на крючок, но там как раз ничего никогда не шуршало. Зато что-то постоянно творилось у соседей — и прежде, успев заснуть до полуночи, я этого не слышала. Шлепки, удары, какой-то грохот — будто за стеной затеяли ремонт или решили выбить разом все ковры. Подкатившись к стене впритык, я слышала, кажется, бормотание — старушечий голос не то напевал, не то начитывал что-то про какую-то избушку. Наверное, это была сказка — но какая бабушка будет читать внукам сказки в час ночи?! Мне оставалось лишь пытаться уснуть, что получалось порой лишь под утро — когда соседи успокаивались со своими ремонтами и избушками.

Конечно, я не высыпалась по ночам, и у меня появилась привычка спать днём — обычно на диване в гостиной, под телевизор, по которому тётя смотрела всё подряд, от сериалов до криминальных сводок, а дядя по выходным — хоккей или дебаты каких-то политиков. Как-то днём, в субботу или воскресенье — дядя точно бы дома — я задремала под телевизор, по которому, как сейчас помню, двое ведущих из «магазина на диване» расхваливали какой-то супер-термос с тремя отделениями под разные жидкости. Проснулась я от приглушённых криков — спорили два голоса, оба мужские, и мне даже приснилось, что это поссорились ведущие из телевизора, не поделившие чудо-термос. Вот только к тому моменту, как я разлепила глаза, телевизор был уже выключен, а крики продолжались. Сонная, потирая глаза и путаясь в собственных ногах, я отправилась на звук, огибая мусорные горы.

Спорили дядя и какой-то мужчина — его голос я слышала впервые. Логично было предположить, что это гость — но, кроме папы, за всё лето к моим дяде с тётей гости не приходили ни разу. Как ни странно, крики раздавались не с кухни, а из дядиного «кабинета» — второй по величине комнаты, где стоял его компьютер, который мне было строго-настрого запрещено трогать. В эту комнату я не входила даже, только заглядывала — помимо компьютера там не было ничего интересного, лишь ещё больше хлама и ломящихся от макулатуры шкафов. Подкравшись к кабинету, я заглянула внутрь: дядя, действительно, был там, сидел в своём кресле спиной ко мне и, активно жестикулируя, с кем-то препирался. Второго человека я не находила, сколько б ни вертела головой, но голос слышала отчётливо — грубый, резкий, куда более низкий, чем у дяди. О чём они ругались, я не запомнила — это было что-то взрослое, наподобие тем, которые поднимали в своих дебатах политики из телевизора. Кажется, там часто фигурировало сложное для моих тогдашних мозгов слово на букву «К» — «контрафактный», «контрабанда», «конфискация», а может, ещё какое-то. Дядя произносил это слово нормально, а голос, с которым он спорил — как-то вычурно, делая ударение ка каждый слог. КОН-ТРА-ФАКТ-НЫЙ, КОН-ТРА-БАН-ДА. В своей голове я это слышу прекрасно, а вот как передать словами — не уверена.

В какой-то момент они оставили тему «К»-чего-то-там и перешли к взаимным оскорблениям — тут мне стало одновременно и понятнее, и куда более неловко их слушать. Дядя и тётя хоть и не были ангелами, но матом при мне никогда не выражались — мне кажется, я вообще ни от кого в том возрасте не слышала мата, кроме как от дворовых мальчишек, и матерящийся взрослый, тем более дядя, казался чем-то уму непостижимым. Спор с невидимкой всё набирал обороты — вот дядя резко вскочил с кресла и затопал ногами, вот замахнулся на кого-то рукой… И в ответ на него замахнулось что-то ещё.

Тут я её и увидела — торчащую прямо из обоев совершенно белую руку, которая повторяла все дядины жесты, как в зеркале.

Я не успела даже ойкнуть — именно в тот момент меня подхватили сзади и зажали рот. Выворачиваясь, уверенная, что из стены высунулся ещё десяток рук, чтобы поймать меня и утащить неизвестно куда, я услышала тётин быстрый шёпот:

«Ты дура тупая совсем?! Куда лезешь, дядя занят, твой дядя занят, у него важный разговор, он решает дела, а ты мешаешь, пошли булки есть, мешаешь, пошли, мешаешь…»

Тётя повторяла это как мантру, от неё пахло свежевыпеченной сдобой и чем-то врачебным, а я отключилась у неё на руках — возможно, от шока, а может, я просто ходила во сне, и мне это всё привиделось. Проснулась я уже поздно вечером, на том же диване, где и засыпала. Дядя, совершенно спокойный, одетый в тот же клетчатый свитер, что был на нём в кабинете, смотрел новости, сидя в мягком кресле подле дивана. Заметив, что я не сплю, он тепло мне улыбнулся и быстро вытер руки о покрывало на кресле — на нём остались белые пятна, будто бы от штукатурки.

В ту ночь я снова не смогла уснуть и слушала, как за стеной поминают избушку.

Другая Нина

Моего страха перед кладовкой хватило после этого дня на два, не больше. В квартире дяди и тёти оставалось всё меньше мест, где я была бы в безопасности от странных вещей — разве что на кухне, в совмещённом санузле и в гостиной никогда ничего не происходило. По сравнению с белой рукой из стены дядиного кабинета, полуночным бредом соседки или тем, что ждало меня дома, когда папа наконец меня заберёт, кладовка перестала казаться такой уж опасной — она стала просто одной из многих аномалий моего нездорово волшебного лета. Я снова таскала туда вещи, но не помню, чтобы хоть что-то меня впечатлило так же, как конструктор — скорее всего, всё самое интересное я уже успела перепробовать. У дяди и тёти были кнопочные мобильные телефоны — не те самые «Нокии», про которые шутят, что ими можно гвозди забивать, но похожие. Отнести телефон в кладовку и глянуть на результат было какое-то время моей идеей фикс — но ни дядя, ни тётя свои «кирпичики» мне так и не дали. Тащить же туда Павлушу мне не позволяла совесть — как бы я ни относилась к вредному куску меха, но навредить ему, превратив в какую-нибудь несуразицу, я точно не хотела. Оставалась секретная дверца — и тут, как оказалось, меня ждал простор для исследований.

Выяснилось, что туннель время от времени ведёт в разные места — и по его длине и внешнему виду можно было определить, куда именно. Самый короткий туннель вёл в скучную комнату с картошкой и фотоальбомами — можно было смело ползти назад, ничего интересного там всё равно не было. Туннель, в конце которого горел яркий свет, был чуть длиннее — он вёл в пустое здание какого-то бассейна, где дико пахло хлоркой. Мне, не умеющей плавать и немного побаивающейся воды, это развлечение точно было ни к чему. Были ещё вариации с ярким светом в конце тоннеля, и все они вели в какие-то пустые коридоры, кабинеты, один даже в здание, по-видимому, являвшееся школой — бродить по ним я не решалась, памятуя о встрече в подвале. Если же тоннель казался мне по ощущениям слишком длинным, я тут же ползла назад — уж куда-куда, а в подвал мне возвращаться не хотелось.

Ключевую для моей истории локацию, тот самый поворотный момент в рассказе про моё самое странное в жизни лето, я нашла где-то за неделю до конца августа. Этот тоннель был длиннее предыдущих, но не такой длинный, как до подвала, а света в его конце не было — я вылезла в тёмное, узкое пространство, заваленное чем-то мягким. Пощупав, я опознала ткань, а потом попала пальцами в карман на кнопке — я щупала детское зимнее пальто, примерно такое же, какое было у меня дома. Продвигаясь дальше, раздвигая какие-то коробки и сложенные стопочками кофты, я толкнула вставшую на моём пути преграду и… Вывалилась из кладовки прямо в чью-то светлую, просторную комнату, с розовыми обоями, на которых умильно резвились щеночки. Кто-то громко ойкнул в углу, и я машинально перевела туда взгляд — на кровати, поджав под себя ноги, сидела девочка моего возраста и смотрела на меня, вытаращив глаза — к счастью, её глаза моргали и ничем не походили на кукольные.

Дети легко верят в чудо и не маются подолгу всяческими «как?», «почему?», «а так вообще бывает?» — этим детская пора и прекрасна. Раз случилось — значит, бывает. Иногда из твоей кладовки просто вываливается девочка, очень похожая на тебя, и зовут её точно так же — Нина. Мы с Ниной по ту сторону туннеля и впрямь были похожи, как кузины или сёстры, хоть и не как близняшки — она была более полной, выше меня на полголовы, и волосы у неё были светлее, короче, собраны в два торчащих хвостика. В остальном же сходства были на лицо — она носила такой же полосатый домашний свитер, у неё было много таких же игрушек. Нина рассказывала мне о своих друзьях во дворе, ни одного из которых я, конечно, не знала, показывала книжки — она читала куда более уверенно, чем я, и даже вела дневник, куда розовой ручкой с блёстками записала при мне: «Сегодня я встретила тайную подругу, которая живёт в кладовке, но это тайна!». Мы отлично проводили время — рисовали, болтали, а когда тётин голос позвал Нину ужинать, она убежала из комнаты где-то на пол часа, и вскоре вернулась с тарелкой самого вкусного печенья, что я пробовала в своей жизни. Другая Нина было предложила мне тогда выйти и «со всеми познакомиться», но уже на полуслове поняла, что так не делается — взрослым про чудеса знать не положено, они их только портят. Я была с новой подругой абсолютно в этом солидарна.

Возвращаться домой от другой Нины мне страсть как не хотелось — но даже в пять лет ты понимаешь, что взрослые о тебе беспокоятся, а за их беспокойство потом тебе же прилетает по шапке. Мы тепло попрощались, обнялись, и другая Нина подарила мне свой браслетик — я тут же надела его на руку, счастливая как никогда. Мне было нечего подарить Нине, разве что фантик от ириски, который завалялся в кармане — но Нина приняла его с радостью, сказав, что впервые такой видит и что теперь будет их собирать. Я продемонстрировала ей проход в стене, предложила как-нибудь слазить в гости ко мне — но другая Нина лишь поёжилась и отказалась.

Не помню, как я объяснила дяде с тётей, где была, и спрашивали ли они меня вообще. Так иногда бывает в сказках — ты проводишь столетия в стране добрых фей, а дома не прошло и часа. А бывает и наоборот — ты пожил с феями всего пару дней, а дома все уже состарились. Не знаю, как работало время между другой Ниной и мной, но видеться мы стали часто — я могла по десять раз лазать по туннелю вперёд-назад, пока не попадала на её кладовку. Комната другой Нины стала для меня отдушиной, маленьким раем — мы играли в прятки, хотя прятаться было толком негде, в кладовке, под столом или в шкафу; рисовали сказочных принцесс и летающих по небу крылатых кошек; угощали друг друга конфетами, поражаясь тому, какие они разные на вкус, несмотря на похожие обёртки. Ей очень нравились мои конфеты, а мне — её. Я ещё несколько раз приглашала её к себе, но она вежливо отказывалась — не то боялась тёмного туннеля, не то чувствовала, что лучше, чем дома, ей у меня не будет.

Мы с другой Ниной условились, что я не буду выходить из комнаты, чтобы не раскрыть нашу с ней тайну её домашним — но однажды, когда я ввалилась по привычке через дверь кладовой, другой Нины в комнате не было. Я ждала её минут двадцать, пока совсем не извелась, и наконец решилась пойти поискать подругу. За дверью её комнаты оказалась квартира с привычной мне планировкой, но такая чистая, проветренная и убранная, что я не поверила бы, что это тот же хламовник, где я провела без малого три месяца. С кухни слышалось пение — я прокралась туда, стараясь быть как невидимка, но выдала себя невольным охом, просунув голову на кухню — уж больно там всё было чудно.

Тётя, словно помолодевшая лет на десять, помешивала кастрюлю на плите, другой рукой перебирая жёлтые пакетики с бульонными кубиками. Увидев меня, она не ужаснулась и не начала расспрашивать, откуда я такая взялась — вместо этого она улыбнулась мне, как родной.

— Ниночка, а ты разве с девочками гулять не пошла? Такая погода хорошая, погуляйте!

Я лишь помотала головой, не в силах что-либо ответить. Тётя оставила свой суп, уменьшив на плите огонь, подошла ко мне, чмокнула в щёку — по ту сторону туннеля она никогда так со мной не нежничала — и сунула мне в ладошку россыпь крохотных ледяшек, которую, видно, вытащила из кармана передника.

— Иди угости там всех во дворе! И панамку надеть не забудь, а то темечко напечёт.

Голос у меня как отняло, горло скрутил спазм — и вместо ответа я лишь крепко-крепко обняла не свою, другую тётю, а потом понеслась прочь из кухни, глотая слёзы.

Комната, кладовка, туннель, кладовка, комната. Привычный маршрут от станции «реальная жизнь» до станции «сказка». Билеты в один конец не продаём.

Посреди ночи я грызла ледяшки, слушая завывания соседской бабки, бросала фантики на пыльный ковёр. В моей голове не было ни единой мысли, сердце барахталось в вязкой топи, а слёзы по щекам текли словно сами собой.

Это было тридцать первое августа — у другой Нины в комнате висел календарик с мультяшными котятами, так что дата легко врезалась мне в память. Мы снова играли в прятки — я водила, отвернувшись к стенке и считая от десяти до одного, а другая Нина всё искала, где бы спрятаться. Я была честной девочкой, и жульничать мне никогда не нравилось, но другая Нина, такая неуклюжая и шумная, всегда выдавала себя с потрохами — да и в комнате мало где можно было спрятаться. Вот и сейчас я ясно услышала, как моя тайная подружка, не сумев забраться под кровать, куда и я пролезла бы с большим трудом, решила пойти самым лёгким и проверенным путём — спрятаться в кладовке. Дверь скрипнула и затворилась — а я, не переставая считать, отвернулась от стены и двинулась к кладовке, чувствуя, как потеют ладони, а в животе закручивается узел. Считала я, скорее, чтобы успокоить саму себя — кладовка с этой стороны не пропускала ни единого звука, как и с той. Я была уверена, что другая Нина, моя милая подружка, ставшая мне за эту неделю практически родной, хихикает в предвкушении того, как я сейчас буду переворачивать вверх дном всю комнату, пытаясь её отыскать.

Не веря в то, что делаю, напряжённая и возбуждённая настолько, что моё зрение сузилось, образовав подобие туннеля, я подтащила к дверце кладовой небольшой сиреневый пуф (три…), вскарабкалась на него с ногами (два…), схватила непослушными, холодными от пота пальцами крючок (один…) и быстрым движением заперла кладовку. Крючок попал в петельку с первого раза и засел в ней, как влитой — будто годами ждал, что наконец-то станет нужен.

Едва помня себя, я слезла с пуфа, отошла на пару шагов от двери, чуть не споткнувшись невесть обо что. Только сейчас я наконец смогла вдохнуть — и тут же увидела, как дверь изнутри сотряс сильный толчок. За ним последовал ещё один, и ещё — чёрный крючок в чёрной петельке, воссоединившись наконец после долгой разлуки, не поддавались. Мысль о содеянном обожгла меня, и я, наверное, сошла бы с ума, останься я в комнате минутой дольше — поэтому я выбежала, захлопнув за собой дверь, и понеслась прямиком на кухню — оттуда лилась музыка, раздавались голоса, пахло свежим хлебом. Дядя, гладко выбритый, с очень прямой осанкой, слушал музыку из маленького красного радиоприёмника, а тётя разливала по тарелкам бульон. В хлебнице красовался нарезанный крупными кусками хлеб.

— Наигралась, Ниночка? — с улыбкой спросила меня тётя. — Садись кушать! Кстати, пока не забыла, твои мама с папой звонили — завтра утром приедут, жди гостей!

В ту ночь, сделав вид, что переела за ужином до боли в животе, я напросилась спать в комнату к дяде и тёте — мне постелили на раскладушке. Я не хотела возвращаться в свою (свою ли?) комнату — а вдруг там всё ещё дёргается запертая снаружи дверь? И всё же, несмотря на муки совести, заснула я быстро — а утром в квартиру, вместе с огромным букетом цветов, двумя большущими чемоданами и плюшевым медведем в блестящей обёртке, вошли мои мама и папа, счастливые и совсем не изнурённые её затяжной болезнью. Помню, как впервые обнимала маму — за три месяца я не успела забыть, как она выглядит, но я готова поклясться, что после болезни она начала выглядеть даже лучше, чем до.

— Мама, а ты поправилась? — спросила я, силясь удержать слишком большого медведя, который не был мне на самом деле так уж нужен.

— Я и не болела! — рассмеялась мама, и с её смехом во мне растаяли последние сожаления о содеянном.

Практически сразу после этого мы продали квартиру и переехали — в первый класс я пошла уже в новом городе, там же встретила двух своих самых близких подруг, поступила в один с ними университет, а там на спор пригласила на свидание симпатичного аспиранта, которого поставили провести пару у нас, перваков — через четыре года он стал моим мужем. Много чего с тех пор случилось, и хорошего, и не очень, но жаловаться мне не на что. У меня прекрасная жизнь, и другой мне не надо.

Дядю и тётю я с того лета очень долго не навещала — они, бывало, приезжали к нам погостить, но не наоборот. Школа, новые друзья и увлечения, переходный возраст со своими тараканами, вхождение Интернета в каждый дом, а потом и в каждый карман — жизнь ни на секунду не давала мне расслабиться, и события того лета постепенно осели на самом дне памяти, куда отправляются мимолётные детские фантазии и бредовые гриппозные сны. Думаю, в какой-то момент я перестала в них верить вовсе — мой мир расширился, вышел за пределы понимания дошколёнка, стал логичным, понятным, но не то чтобы скучным — скорее полным чего-то другого. В моём новом, осознанном мире из стен не торчали руки, из раскрасок не пропадали буквы, а туннели в кладовках не вели никуда — я вообще не люблю складировать всяческий хлам, и кладовка мне ни к чему.

Воспоминания накатывают на меня волнами, цепляясь за ассоциативный ряд — потрет Ван Гога на сумке у подруги, календарики с котятами, громко ругающиеся в переходе метро пьяные мужики, мимо которых не хочется даже проходить. Каким-то из своих воспоминаний я легко находила рациональное объяснение — другие же оставалось лишь списать на сны. И всё же, я как была в детстве любопытной, так и осталась — и я начала осторожно, по крупицам, вытягивать информацию из родных, в первую очередь — родителей, которые всегда рады со мной поболтать, пусть даже по Вацапу, а не в живую.

Действительно, лето далёкого 2004-го года я провела у дяди с тётей, но мама тогда не болела. Они с папой рванули в круиз на Багамы, а меня почему-то не взяли, сами не помнят, почему — возможно, потому что в детстве я боялась воды, а плавать научилась уже в началке. Жила я у дяди с тётей не три месяца, а один только август, и мне у них очень понравилось — я взахлёб рассказывала, как у дяди в кабинете интересно, хвасталась картинками, которые нарисовала в Пейнте мышкой на его компьютере, а тётя водила меня в детский театр на «Чиполлино» и в зоопарк, и даже на выставку современного искусства. Всех этих радостей я в упор не помню, но тётя утверждала, что выставка меня напугала, и я пару ночей боялась спать одна — в остальном же всё было просто замечательно.

Животных, кстати, тётя с дядей не держали. У них была лишь рассада на подоконниках да дядин попугай, умерший ещё до моего рождения — от него осталась только пустая клетка. Мама порылась в семейных архивах и нашла пару старых фото — день моего приезда к дяде и тёте и день нашего с родителями отъезда. На обоих фото квартира выглядит ухоженной и чистой, а я улыбаюсь от уха до уха — я, а не какой-то другой ребёнок с похожим лицом. Казалось бы, на этом можно было бы и успокоиться — но я была бы не я, не решив копнуть глубже.

Случай представился в прошлом году — дядя потянул спину во время ремонта и попросил кого-нибудь из нас приехать, чтобы помочь им с тётей довести квартиру — ту самую квартиру — до ума. Я вызвалась сразу же, как только мама упомянула о дядиной просьбе — у нас с мужем как раз не совпали отпуска, и вместе отдохнуть всё равно бы не получилось. Я собралась и выехала в тот же день, тревожась неизвестно от чего.

Дом, к которому меня привезло такси, был определённо тот же — качели с тех пор сменили, но я узнала и песочницу, и обложенные круглыми камнями клумбы. Я бегала по этому двору с ребятнёй, чьи лица слились с тех пор в памяти в один липкий ком, а если обойти дом напротив по кругу, то там будут граффити… Ожидаемо, за углом меня встретила однотонная покрашенная стена, и никаких бойниц я не увидела — возможно, их заделали, а может, они тоже мне приснились. Ван Гог в инвалидном кресле не выехал меня встречать, но я всё равно поспешила убраться восвояси, юркнуть в подъезд, в котором когда-то нестерпимо воняло и зияла чёрная дырка подвала — теперь там пахло чьей-то стряпнёй, а дверь в подвал была закрыта, и её подпирал камень с клумбы.

Тётя встретила меня с объятьями, курицей в духовке и ароматным чаем — на свист чайника приковылял и дядя с намотанной на поясницу тёплой тряпкой. Они постарели, мои милые дядя и тётя, но всё так же жили душа в душу и квартиру свою содержали в чистоте и порядке, пускай ремонт и внёс свои коррективы. Остались лишь прихожая и гостиная — кабинет дядя привёл в идеальный порядок, переклеил обои, а вместо компьютера с пузатым монитором и писклявым модемом, который мне когда-то нельзя (или можно?) было трогать, на рабочем столе красовался новенький ноутбук. Комнату же, в которой некогда жила я, полностью переделали под гостевую — сейчас туда временно сложили ненужные вещи, и из всех комнат в доме лишь она напоминала то, что подкидывала мне память.

«Ну ты там, конечно, спать не будешь, там пыльно и неубранное всё — наш болезный пускай на диване спит, а мы с тобой в спальне, хорошо?»

Конечно же, я не могла отказать тёте — спать в той комнате мне всё равно не особо хотелось.

За неделю, проведённую в квартире тёти и дяди, я излазила все углы, задала сотню наводящих вопросов, но реальность упорно избегала любых несостыковок. Я находила на полках знакомые книги — но «Робинзона Крузо» так и не обнаружила. Я расспрашивала тётю и дядю отдельно, делая вид, что придаюсь ностальгии — оба помнили одну и ту же, куда более счастливую версию моего пребывания у них. У них никогда не было собак — да и соседей, чья квартира могла бы примыкать стеною к моей комнате, не было. Из подвала иногда несло, конечно, куда без этого, но дверь они открытой не держали: там лестница крутая, упадёшь — костей не соберёшь, зачем рисковать?

Сделав усилие над собой, я разобрала старые вещи в комнате, где когда-то жила. Там уже переклеили обои и положили новый пол, и почти ничего не осталось из моих (моих?) вещей — мы всё забрали с собой, когда уезжали. Под кроватью не нашлось никаких книжек — только мелкий сор, пыль и фантик от какой-то иностранной конфеты с немецким, кажется, названием — я его так и не прочла, да и фантик сам практически затёрся. Порывшись в шкафу, я нашла вылинявший календарь, изрисованный котятами — после тридцать первого августа с него уже не срывали листков. Нашла я и кое-что чуть более занятное — свой старый дневник, хотя мне казалось, что я их никогда не вела. Дневник был исписан ужасным детским почерком, да ещё и дурацкой розовой ручкой, которая выцвела настолько, что я не разобрала ни строчки — так что дневник отправился в тот же ящик стола, где и лежал.

В кладовку я тоже заглянула, кстати. Чёртов замок совершенно заел и долго не поддавался, но я наконец-то вырвала крючок из петельки — как же это удобно, когда ты ростом не с дошколёнка — и распахнула отсыревшую от времени и влаги дверь. В кладовке было свалено ещё больше того, что по окончании ремонта станет не нужно — рулоны обоев, банки с какой-то краской, даже зачем-то оконная рама. Выгребать из кладовки — совершенно обычной, ничуть не мистической, простой, как у всех, кладовки — весь этот мусор я уже не захотела, пробираться через его залежи к стене — тем более, так что я просто закрыла её на всё тот же наружный замок. На этот раз он точно встал как влитой.

С ремонтом мы успешно покончили к пятнице, и все выходные наслаждались заслуженным отдыхом — а я потихоньку паковала сумку и готовилась уезжать. Никакого небесного откровения за эти два дня на меня снова не свалилось — но кое-что всё-таки произошло. Взяв из книжного шкафа полистать «Мастера и Маргариту» в каком-то очень старом издании, я обнаружила между титульной страницей и обложкой сложенную вдвое фотографию. С фото мне улыбалась полненькая девчушка лет пяти, с двумя торчащими хвостиками, одетая в полосатый свитер — совсем как был у меня в детстве. Я тут же показала фото дяде и тёте, но те лишь пожали плечами — они так и не смогли вспомнить, что за это за девочка.

«Ребёнок дальних родственников, наверное. У нас часто родня гостила раньше, могли подарить, а мы в книгу кинули и забыли».

Я предпочла поверить, что это так, и вернулась домой — в объятия любимого мужа, к посиделкам в кофе-шопах с подругами, к работе, пусть рутинной, но не то чтобы ненавистной, к своей замечательной жизни, в которой прекрасно практически всё — разве что проблемы со сном уже не первый год беспокоят, и визит к дяде с тётей здоровья мне, увы, не поправил.

Я часто, слишком часто просыпаюсь в холодном поту — мне снится маленькая девочка, застрявшая в тесном чёрном туннеле. Её глаза затянуты белыми плёночками, под ними уже скопился бурый засохший гной — а она тянет вперёд пухлую детскую ручку, которая всё меньше и меньше походит на человеческую, и воет так протяжно, не способная полной грудью вдохнуть. Воет, а слов я не разберу — во сне будто бы разбираю, а утром не вспомню.

Я думаю, эта девочка будет со мной всегда. У меня её имя, её семья — возможно, даже мои подруги и муж должны были быть её подругами, её мужем. Мне жаль, мне правда очень жаль — когда я просыпаюсь по утрам в слезах, не помня, от чего, в глубине души я всё прекрасно понимаю. Увы, детскую сказку не воротишь — я ведь почти не помню своего детства до того странного лета, и со временем, я думаю, мира по ту сторону для меня совсем не станет. Возможно, тогда девочка, застрявшая в тоннеле, окончательно обратится во что-то, что уже не будет человеком, сможет наконец проползти вперёд, извиваясь и сбрасывая по дороге ненужные руки и ноги — и однажды окажется в одном из мест по ту сторону тоннеля и станет для какого-нибудь мальчика или девочки страшным сном, воспоминанием, которого не было.

Мне же остаётся лишь надеяться, что я не начну видеть её сны и путать её с собой. Я и так помню слишком много вещей, которые не происходили — или происходили, но не со мной.